Книга МУР 1951, страница 250 – Сим Симович

При этих словах спесь с лица хозяина дома начала сползать, словно весенняя побелка со стены под дождем. Глазки за толстыми стеклами пенсне испуганно забегали по углам комнаты:

— Какая… какая машинка? О чем вы говорите? Я лишь выполнил свой гражданский долг! В медицине вскрываются факты вредительства, враги народа травят советских ответственных работников, а Шестаков покрывал буржуазные методы…

— Заткни фонтан, доцент, — Громов подошел вплотную, нависая над хозяином квартиры серой гранитной скалой. Капитан сунул руки в карманы галифе, чуть подавшись вперед, и в его единственном зорком глазу вспыхнул такой недобрый, фронтовой огонек, что Коренев инстинктивно вжал голову в плечи. — Мы с напарником только что из твоего кабинета на Пироговке. Читали протокол ученого совета за ноябрь пятидесятого. Помнишь, как Николай Петрович твою докторскую диссертацию в клочья разнес при всем честном народе? Шарлатаном назвал за опыты с ртутными порошками. Ты тогда на весь коридор визжал, что сживешь старика со свету. Сжил? Доволен?

— Это научная полемика! — взвизгнул Коренев, отступая спиной к высокой изразцовой печи в углу залы. — Вы не имеете права вмешиваться в дела идеологического контроля! Я буду кричать!

— Кричи, гражданин хороший, — спокойно усмехнулся Платонов, медленно осматривая комнату наметанным взглядом криминалиста.

Опыт оперативника подсказывал: мелкие академические интриганы, готовые ради теплого кресла отправить учителя на плаху, почти никогда не бывают бескорыстными борцами за идею. Жажда власти у таких людей всегда идет рука об руку с животным накопительством.

Взгляд Алексея скользнул по стенам и остановился на голландской печи, облицованной белыми рельефными изразцами. В нижнем поясе кладки, возле самого плинтуса, где кирпич прогревался слабее всего, алебастровый шов вокруг одной из квадратных плиток выглядел подозрительно свежим — без желтоватого налета сажи и пыли, покрывавшего соседние швы.

Платонов поднялся из кресла, подошел к печи, достал складной трофейный нож и поддел лезвием нижний край изразца.

— Что вы делаете⁈ Это порча государственного имущества! — в панике заверещал доцент, бросаясь к сыщику, но тяжелая ладонь Грача, опустившаяся ему на плечо, моментально припечатала медика к полу с силой железнодорожного пресса.

— Стой смирно, Айболит, — прорычал капитан, чуть сжав пальцы. Коренев охнул от боли в ключице и присел на корточки. — Стой и любуйся, как МУР ревизию проводит.

Изразец отошел от кирпича без особого сопротивления. За ним открылась глубокая, продолговатая ниша в теле дымохода, аккуратно вычищенная от сажи и выстеленная промасленной бумагой.

Платонов запустил руку в темный проем и вытащил на свет тяжелый, увесистый предмет, зашитый в старый суконный чулок и туго перетянутый шпагатом.

Сыщик вернулся к столу, распорол сукно острием ножа и с глухим, маслянистым перезвоном вытряхнул содержимое прямо на дубовую столешницу.

По полированному дереву веером раскатились золотые монеты царской чеканки.

Тяжелые червонцы и пятирублевики с четкими профилями Александра Третьего и Николая Второго горели тусклым червонным пламенем в полумраке комнаты. Рядом со звоном упал массивный портсигар желтого золота с сапфировой защелкой и три пачки новеньких, неразрезанных сторублевых купюр Госбанка СССР в фабричной банковской бандероли. Монет было не меньше полусотни — целое состояние, на которое в Москве пятьдесят второго года можно было купить три кооперативные квартиры или парк легковых автомобилей.