Книга МУР 1951, страница 204 – Сим Симович

А под надписью лежал маленький, вырезанный из алюминиевой ложки лагерный кулончик в виде волчьего клыка на крученой суровой нитке.

— Сабир Татарин… — прошептал Громов, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — Быстро он обернулся. Утром эшелон под Панками распороли, а к вечеру уже на Таганке людей режут, как баранов. Значит, у него в городе есть верная берлога. Есть оружие, есть наводчики.

— Не просто наводчики, Костя, — Платонов обернулся к напарнику, чувствуя, как внутри закипает холодная, аналитическая злость. — Чтобы взять пятерых тертых мужиков без единого выстрела в центре Москвы, нужно знать их привычки до минуты. Знать, в какой чайной они собираются перед сменой, кто сидит спиной к двери, кто держит прислугу. Татарину слили Крюка свои же. Те, кто испугался резни и решил переметнуться на сторону старых законников.

Крид медленно подошел к выходу, распахнул дверь, впуская в душное нутро чайной ледяной вихрь таганской метели. Снег мгновенно запорошил порог, оседая на сапогах милиционеров белыми искрами.

— Сорокин, — майор повернулся к начальнику райотдела, и голос великана зазвучал тяжело, словно набат на пожарной каланче. — Трупы упаковать, свезти в морг на Пироговку под усиленный конвой. Свидетелей прочесать до десятого колена. Если хоть одно слово про эту записку утечет в город — сниму погоны прямо перед строем.

— Слушаюсь, товарищ майор! — вытянулся Сорокин.

Крид повернулся к своим:

— Шагом марш в машину. Москва встает на дыбы, товарищи офицеры. Если Татарин начал сводить счеты на Таганке, к утру заполыхают Марьина Роща и Сокольники. Пора вводить особый режим, пока столица не захлебнулась в собственной лагерной крови.

К полуночи Петровка тридцать восемь окончательно перешла на положение осажденной крепости.

По длинным сводчатым коридорам главного управления гулял тяжелый сквозняк, пахнувший мокрой овчиной, прокисшими щами из столовой и оружейной смазкой. Казарменный режим ввели без лишней бумажной волокиты, одним коротким распоряжением комиссара Мальцева: отпуска и увольнительные отменить, весь оперсостав перевести на суточное дежурство до особого распоряжения, караулы на въездных воротах усилить станковыми пулеметами Дегтярева.

В кабинете убойного отдела яблоку негде было упасть. На полу вдоль стены лежали ватные матрасы, наспех притащенные из комендантского каптерки; двое молоденьких лейтенантов в расстегнутых гимнастерках спали прямо на составленных канцелярских столах, подложив под стриженые затылки тяжелые кобуры с наганами. В углу у чертежной доски хрипел репродуктор, передававший сводку погоды, а в чугунной печке гудело пламя, пожирая березовые чурки и бросая багровые отблески на разложенные по подоконникам диски от автоматов.

Платонов сидел на углу стола, бережно разминая пальцы раненой руки. На запястье под бинтом пульсировало глухое тепло — компресс из камфорного спирта, который Вера заставила наложить перед выездом, снимал ломоту, но усталость наваливалась на плечи свинцовым мешком. Во рту перекатывалась круглая мятная карамелька, отгоняя навязчивое, въедливое желание стрельнуть у Грача папиросу.

Сам капитан Громов сидел на подоконнике, остервенело чистя шомполом ствол трофейного пистолета «Вальтер П-38».

— Ты погляди, Леха, что творится, — негромко, чтобы не будить спящих оперов, процедил Костя, сдувая металлическую пыль с затворной рамы. — Город спит и не ведает, что под боком нарыв лопнул. Если эти десять волков с Таганки до Марьиной Рощи дойдут — начнется такая бойня, какой с нэповских времен не видали. Урки старые соберут сходку, порежут артельщиков, а нам потом трупы из прорубей на Москве-реке баграми вылавливать.