Книга МУР 1951, страница 199 – Сим Симович

Алексей подошел к краю перил, положив ладонь на плечо Громова:

— Ильин думал, что он хозяин жизни. Думал, генеральские лампасы и золото дают ему право топтать людей. А где он сейчас? В одиночке на Лубянке ждет своего расстрельного подвала. Потому что мы с тобой не свернули. Не испугались, не продались за кусок пирога. Человек в этом мире стоит ровно столько, сколько он готов отдать, защищая слабого. Если мы сдрейфим, если Крид сдрейфит — тогда всё, труба. Тогда город сожрут. А пока мы здесь, пока у нас есть наган, патроны и злость солдатская — город будет жить. И яблони петькины кто-нибудь обязательно посадит. Пусть не он, так его племянники.

Костя долго молчал, глядя вниз, на пустынный двор.

Затем капитан с силой вдавил окурок в обледенелый кирпич парапета, шумно крякнул и вытер ладонью лицо, словно сдирая с себя остатки ночного наваждения. На губах разведчика снова появилась та самая знакомая, упрямая и наглая усмешка, с которой он ходил в разведку за «языками»:

— Сильно задвинул, старлей. Прямо как комиссар перед танковой атакой, честное пионерское. Аж мурашки по хребту побежали. Но ведь прав ты, черт языкастый. Абсолютно прав. Хрен им всем по всей морде, а не нашу Москву. Мы ее в сорок первом под Волоколамском не отдали, и сейчас уголовной швали не уступим.

Громов расправил могучие плечи, щелкнул пальцами в морозном воздухе и подмигнул напарнику:

— Ладно, философ! Рассвет занимается. Пошли в залу, пока чайник не остыл. Разбудим девчонок, пожарим яичницу с ветчиной, а часикам к десяти — на Петровку. Дронов нас, конечно, с дерьмом сожрет за самоволку, но Крид прикроет. Он сам, поди, сейчас в кабинете травяной чай с медом глушит да на карту столицы любуется.

— Пошли, капитан, — улыбнулся Алексей, распахивая тяжелую балконную дверь обратно в тепло засыпающей квартиры. — Только папиросы твои спрячь подальше. А то Вера Николаевна в понедельник носом поведет и опять лекцию о вреде курения для следственного состава закатит.

— Пусть закатит! — весело хохотнул Грач, исчезая в темном коридоре. — Мы ей за это коробочку монпансье купим и скажем, что это трофейный шведский паек!

За их спинами над крышами пробуждающейся Москвы вставало огромное, чистое, золотое солнце нового дня. Город вступал в трудовую неделю, звенели первые трамваи на стрелках, дворники шуршали метлами по тротуарам, и в этом бесконечном круговороте человеческой жизни было так много надежды, что никакие тени прошлого больше не могли заслонить свет.

Зима пятьдесят первого года обрушилась на Москву в ночь на двадцать шестое ноября — внезапно, глухо и беспощадно, словно артподготовка перед генеральным наступлением.

Еще накануне по лужам на Трубной площади шлепали мокрыми подметками прохожие, а к утру город исчез, утонув в белом пуховом мареве. Метель крутила такие вихри, что чугунные фонари у памятника Пушкину казались размытыми желтыми пятнами, а трамваи семнадцатого маршрута встали на Чистопрудном бульваре намертво: стрелки забило ледяной крупой, и застрявшие вагоны походили на синие скалы посреди сугробов. Дворницкие лопаты скребли по мерзлой брусчатке с рассвета, женщины в стеганых ватниках и серых платках отчаянно забрасывали обочины снегом, но белая круговерть не унималась, стирая границы между тротуарами и мостовой.