Книга МУР 1951, страница 198 – Сим Симович

Костя достал из кармана помятую пачку «Севера», прикрыл огонек спички широкими ладонями и шумно выдохнул струю дыма в морозную синеву.

Без хмельного задора, при свете наступающего утра, лицо капитана казалось старше своих тридцати лет. Глубокие складки у перебитого носа залегли резче, глаза смотрели куда-то вдаль, поверх крыш Арбата, а плечи под форменным кителем расправились тяжело, словно на них снова лег вес походной выкладки.

— Хорошо погудели, Леха, — негромко, глуховатым голосом произнес Громов, стряхивая пепел за перила. — Девчонки славные. Теплые. Смотришь на них — и кажется, будто и не было тех четырех лет в грязи. Будто не мы с тобой под Сандомиром кишки своих пацанов на плащ-палатках из воронок вытаскивали.

Алексей привалился спиной к кирпичной кладке брандмауэра, спрятав руки в карманы:

— Было, Костя. Никуда оно не делось. Просто спряталось поглубже, чтоб жить не мешало.

Капитан помолчал, слушая, как где-то далеко, на Белорусском вокзале, протяжно и сипло перекликаются маневровые паровозы:

— Знаешь, о чем я сегодня за столом думал, когда Клава эта смеялась? Я Петьку Самойлова вспомнил, взводного моего. Ему в сорок четвертом на Одере девятнадцать стукнуло. Пацан совсем, безусый, из-под Вологды. Он перед каждой атакой конверты перебирал от девчонки своей, почтальонки. Мечтал — вернется, дом срубит у реки, яблони посадит, детишек заведет штук пять, чтоб по избе босыми пятками шлепали. И ведь чистый был парень, святой, матом даже ругаться стеснялся. А потом шальная мина-дура прилетела на переправе — и всё. Нет Петьки. Даже могилки толком не осталось, река унесла.

Грач повернулся к Алексею, и в темных зрачках разведчика блеснула горькая, неразбавленная тоска:

— Вот скажи мне, Платонов, ты же у нас умный, книжки умные читаешь, стихи знаешь… Почему так устроено? Почему Петька с его яблонями под водой лежит, Зубова с пробитой баварским кастетом головой в канаву списали, а всякая тыловая сволочь вроде Ильина шесть лет на шелковых перинах спала, золотишко силезское в подвалах плавила да рябчиков жрала? В чем справедливость-то эта наша советская? Где наше место в этом гребаном мире, если нас каждые пять лет на мясо пускают, а сливки потом крысы снимают?

Платонов глубоко вздохнул морозный воздух, глядя, как светлеет небо над Патриаршими прудами.

Вопрос Грача не был пьяным бредом. Это была та самая вечная, страшная солдатская правда, которую не печатали в передовицах газеты «Правда», но которая жгла души миллионов мужиков в шинелях от Бреста до Владивостока. И Алексей, несший в себе знание о грядущих десятилетиях, о распаде этой огромной державы, о новых войнах и новых подлостях, вдруг почувствовал простую, щемящую ясность.

— Нет в этом мире никакой отдельной справедливости, Костя, — тихо заговорил Алексей, и слова его падали в предутреннюю тишину веско, как свинцовые грузила. — Сама по себе она с неба не падает, как манна небесная. Справедливость — это не закон природы. Это то, что мы с тобой своими собственными руками делаем каждый божий день.

Громов покосился на напарника, выпуская дым сквозь зубы:

— Думаешь?

— Уверен, — Платонов вынул правую руку из кармана и посмотрел на свои пальцы, испачканные за ночь масляной краской и вином. — Петька Самойлов погиб не для того, чтобы ты сейчас на балконе сопли на кулак наматывал. Он погиб, чтобы вот эти девчонки — Люська, Клава, Тоня — могли спать спокойно, не боясь, что ночью в дверь постучат сапогом. А наше с тобой место… Наше место — в дверном проеме стоять. Между ними и теми волками, которые из подворотен лезут.