Книга МУР 1951, страница 167 – Сим Симович

Внутри узкой железной ниши лежал один-единственный предмет.

Это был старый солдатский ранец образца сорок первого года — потертый, выгоревший на фронтовых дождях до белесой серости, со следами въевшейся ржавчины на медных пряжках. Правая плечевая лямка была аккуратно залатана суровой нитью через край, а на брезентовом клапане химическим карандашом стояли полустертые цифры полевой почты.

— Доставайте, Платонов, — шепнула Вера, и в голосе ее дрогнула едва заметная нервная нотка.

Алексей подцепил ранец здоровой рукой, вытащил его на свет конторской лампы и опустил на деревянный прилавок. Вещь была неожиданно тяжелой — пуда на полтора, углы брезента туго оттопыривались под весом скрытого внутри металла.

Грач подобрался ближе, перехватил автомат Судаева поудобнее и не спускал глаз с темного коридора за спиной.

— Вскрываем под опись, — Вера обмакнула стальное перо в походную чернильницу. — Фиксирую: мешок армейский стандартный, брезентовый, горловина затянута пеньковым шнуром без контрольной пломбы.

Платонов развязал заскорузлый, окаменевший от времени узел.

Запустив руку внутрь, сыщик нащупал толстый слой серой хлопчатобумажной ваты, а под ним — холодный, тяжелый, звенящий металл.

Первым на прилавок лег сверток из фланелевой портянки. Алексей развернул ткань, и под тусклой электрической лампочкой брызнуло густое, ослепительное золотое сияние.

Это были карманные часы.

Их было не меньше трех десятков. Массивные трехкрышечные золотые «луковицы» с эмалевыми циферблатами, тонкие швейцарские хронометры фирм «Патек Филипп» и «Буре», старинные немецкие часы с репетиром, отзванивавшим четверти часа чистым серебряным звоном. На тяжелых золотых крышках горели выгравированные дворянские вензеля, прусские орлы и памятные надписи на немецком, шведском и французском языках. Каждая вещь стоила годового оклада министра, но здесь они лежали вповалку, словно медные пятаки в кармане старьевщика.

Стрелочник Савельев шумно выдохнул сквозь прокуренные усы, истово перекрестившись под брезентовым жилетом:

— Господи твоя воля… Это ж сколько добра царского наворочено…

— Пишите, Вера Николаевна, — глухо бросил Платонов, ощупывая пальцами плотное брезентовое дно ранца. — Часы карманные из желтого металла иностранного и отечественного производства, тридцать четыре штуки.

Но драгоценности сыщика не интересовали. Часы были лишь верхушкой айсберга, мелкой разменной монетой, которую Ванин прихватил на черный день.

На самом дне сидора, зашитый в двойную прокладку из прорезиненного шелка, пальцы Алексея нащупали узкий прямоугольный предмет.

Старлей вспорол шов кончиком складного ножа и извлек на свет тонкую записную книжку в переплете из темно-коричневого дерматина. Углы блокнота были оббиты медью, а на корешке стояло золотое тиснение военторга 1-го Белорусского фронта за сорок четвертый год.

Алексей раскрыл первую страницу под светом настольной лампы.

Никаких фронтовых баек или личных признаний здесь не было. Страницы были покрыты ровными, педантичными столбцами цифр, составленными по правилам армейского шифровального кода: четырехзначные группы, перемежающиеся датами прибытия воинских литерных эшелонов на Ярославскую и Октябрьскую дороги.

Но под столбцами цифр, на последней странице, шли записи открытым текстом. Твердая рука писавшего — не Ванина, а человека с размашистым, министерским почерком — вывела десять адресов в Москве.