Книга Царствие мне небесное, страница 30 – Вера Богданова

Урну бабушки Клементины мы закопали сразу после получения. Она была небольшая, серебристая, как пуля. Возможно, мне стоило рассыпать прах бабушек так, чтобы их подхватила вода и пронесла в корни растущих над кладбищем сосен. Чтобы они стали частью леса, в котором выросли. Но я не догадалась.

Я выбираюсь из кладбищенского лабиринта к свалке. Из контейнера торчат венки, пластиковые пятилитровые баклажки, еловый лапник. Обычно им выкладывают дорогу от дома по ходу следования похоронной процессии, чтобы покойник не вернулся. Иногда еловые ветви кладут поверх гроба, иногда на могилу, и по поверью наступать на них нельзя, иначе умрешь сам. После лапник следует собрать и сжечь, но здесь, видимо, кому-то стало лень, и ветки просто бросили в мусор.

Ветер усиливается, шумит в зарослях сухой травы. Дальше виднеется приходской храм, построенный в конце девятнадцатого века на средства местного купца. В 40-х годах советская власть устроила в его помещениях зернохранилище с сушилкой зерна. В 1989 году храм снова открыли для прихожан и начали долгую реставрацию. Колокольня и пять куполов видны издалека, особенно в ясную погоду, от реки. Раньше я заходила внутрь, ставила свечки за упокой. Но последние годы я видела храм открытым лишь однажды, во время муниципальных выборов. Все остальные дни, утра и вечера его красивый, ровно стриженый газон, мощеные дорожки и роспись можно было созерцать лишь через решетку забора.

Пахнет льдом и прелыми листьями. Откуда-то из глубины села ветер приносит запах костра. Голое поле похоже на черный вельвет. Над ним висит глухой туман, сливается с крышкой неба, сползает на шоссе. Машины выныривают из него, приглушенно рыча и мигая золотыми фарами.

Какое-то время я иду вдоль проезжей части. В голове роятся диалоги и обрывки сюжета книги, которую я собираюсь написать; иногда я останавливаюсь и делаю заметки в телефоне – иначе забуду. Перед красным рядком дачных коттеджей я сворачиваю на подстилку из опавших листьев и шуршу обратно в лес.

Меня увозят на скорой с легочным кровотечением – как только парамедики слышат диагноз, они велят мне собираться и ждут в коридоре, пока я перебираю тревожный пакет. Боли нет, просто в груди все время булькает и хочется кашлять. Но кашлять мне запретили. Можно только тихонько кхекать, чтобы кровотечение не усилилось.

Лёва уже спит, лежит на спине, раскинув руки и ноги. Я целую его в горячий лоб и спускаюсь в знакомую белую газель.

Дежурный врач в больнице осматривает меня. У вас татуировка, говорит он, слушая мое дыхание фонендоскопом. На туберкулез проверялись?

Я молча протягиваю ему КТ и бронхоскопию недельной давности. Сестра колет мне кровоостанавливающее и велит ложиться спать. Я пробираюсь в палату, в свете, бьющем от двери, заправляю одеяло в пододеяльник, подушку в наволочку, расстилаю простыню. Ложусь и представляю, как наполняюсь кровью. Что, если я захлебнусь во сне? Что, если опухоль начнет выбрасывать в кровь метастазы и прямо сейчас их разносит по моему телу?

После осмотра, нового рентгена и трех суток в палате хирург подтверждает, что кровоточит опухоль. После биопсии такое бывает. Возможно, она так и будет кровоточить, пока не удалите. Давайте удалим у нас, по квоте, вдруг предлагает он.