Книга Царствие мне небесное, страница 29 – Вера Богданова

На период подготовки к операции я отключаю эмоции, возможно, как это сделала Сонтаг, и просто делаю все для того, чтобы облегчить ход лечения и реабилитацию. Видимо, это моя форма отстранения от болезни и ужаса перед неизвестностью – просто не думать и действовать.

Я забираю взятые на биопсии ткани и отношу на повторную гистологию в РНЦРР.

Я читаю про свой диагноз на русском и английском: онкологическое заболевание, относится к группе редких нейроэндокринных опухолей, бывают типичными и атипичными, типичные медленно растут, пятилетняя выживаемость 90%, атипичные растут быстрее, высокая склонность к метастазированию, имеют агрессивное течение; карциноидные опухоли встречаются в любом возрасте, чаще после сорока пяти, чаще женщины, не связано с курением. Радиорезистентны.

Я консультируюсь с врачом и, узнав, что мне можно, а что нельзя, корректирую диету, хожу в зал не три раза в неделю, как раньше, а чуть ли не каждый день, уделяя внимание кардио.

Пью витамины.

Постоянно гуляю и дышу свежим воздухом.

Я собираюсь подать на квоту на операцию – в этом году их уже нет, но в начале следующего я могу ее получить.

Все идет по плану, пока не приходят месячные. В моих легких начинает клокотать и булькать при дыхании, я откашливаюсь и вижу на ладони алые брызги.

Чтобы пройти к участку моей семьи на кладбище, нужно отыскать сосну с тройной верхушкой. Эту примету мне подсказали бабушки, когда навещали могилу своих родителей. От сосны вглубь леса прямо, потом направо, перед кустом сирени опять направо. Старые кладбища похожи на лабиринты, в которых постоянно меняется масштаб. Вот тропинка широкая, а чуть пройдешь – и приходится протискиваться между оградами. Или огибать могильный холм. Или уткнешься в тупик, в свежую могилу, и нужно искать другой путь. Иногда мне снятся сны, как я пробираюсь по такому постоянно меняющемуся пространству и то лезу через узкие лазы, то перепрыгиваю огромные провалы.

В ноябре вечер наступает уже после обеда. Лес наливается тьмой. Скрипят, качаясь, сосны. Их скрип ломает тишину – почти все птицы улетели, ежи впали в спячку. Начинается мелкий колкий снег. Снежинки падают на красные ягоды барбариса, на ветки сирени, на ограды могил и уже не тают.

Раньше это время называли груднем – потому что земля замерзает комьями, грудами. Вот и сейчас на обочинах дороги, по которой я иду, наросты обледенелой грязи. В пожухлой траве битое стекло раздавленной бутылки. Кладбище окружено барбарисово-красным забором из профнастила. Поперек всех листов на уровне моей груди идет неровная жирная полоса белой краски – возможно, чтобы не украли. Тропинки, по которой я ездила в детстве, больше не существует – во время ковида кладбище сильно разрослось, теперь на том месте могилы.

Надгробную доску на семейном участке я меняла дважды. Первую заказала, добавив к уже существующим именам имя и даты рождения и смерти Анны. Через два года на нее не уместились имя и даты Клементины, пришлось заказывать еще одну, побольше. Мастер уже меня помнил и приветствовал как старую знакомую. Я сделаю вам скидку, сказал он.

Урна бабушки Анны стояла до весны у меня в комнате, в шкафу, укрытая синим платьем в мелкий белый цветочек. Когда грунт оттаял, мы закопали ее на том самом участке за сосной с тройной верхушкой. Под крышку капсулы я положила любимое бабушкино кольцо с изумрудом, при жизни она его носила не снимая.