Книга Не дам тебе сбежать, страница 37 – Хелен Кир

А башке тарарам звенит. Близость Юли перепаливает нервы, бьет по всем ощутимым местам, особенно по одному. На автомате придвигаюсь ближе. У Юльки глаза размером с хороший арбуз становятся. Упирается горячими ладошками в ноющий грудак, пытается оттолкнуть.

Прикосновение в десять тысяч вольт. Кипяточное дыхание теплым сокрушительным столбом воздуха обжигает шею. Дотянулась же … Сжимаю зубы, рычу что-то невнятное. С трудом сгребаюсь, все что хотел сказать Авдеевой со свистом из головы вылетает. Там кроме жгучего желания не остается ни черта.

— Богдан, — ноет. — Отпусти. Хватит напирать, мне еще сплетен не хватало. Ну не получится у нас ничего, — срывающимся голосом заводит. — Ты из другого мира.

— Почему, — хриплю не в адеквате.

У меня вопрос на вторых ролях идет, на первый одно желание — впиться в ее рот и целовать, пока губы не распухнут. Чертова примерочная изъела память, кадры с потрясающей яркостью вспыхивают. Я все-все помню, каждый изгиб Юлькиного тела.

Прикрываю глаза, втыкаюсь в ушко. Жадно втягиваю аромат, прикладываюсь губами, как к самому дорогому изысканному блюду. Сожрать бы, да не даст никто. Юлька не тот вариант, чтобы за бабки там или за статус. Она сама по себе. Гордая. Независимая и чересчур крутая несмотря на обманчивый внешняк. За это и всадился по самое не хочу.

Хотя какой не хочу, когда подгорает дальше некуда. С нахрапом втискиваюсь в волосы, еще раз вдыхаю полной грудью, чтобы потом жить на остатках воспоминаний, прокручивать постоянно крышесносное ощущение.

— Почему, Юль?

Отшатывается насколько расстояние позволяет. На автомате подставляю ладонь к затылку, чтобы не звезданулась, накрываю обломленный выступ. Ладонь раздирает, но разве лучше если бы она кожу раскроила? Однозначный ответ лежит на поверхности.

Жду, поплывшим спектром чувств ловлю ее взгляд. Как назло, Авдеева лишь губы грызет. Ошалевший от толчка горячей волны, расфокусировано наблюдаю, как белые зубки прикусывают нижнюю, как в сомнениях мечется, как от замкнутости пространства и бессилия одной ногой нетерпеливо дрыгает.

— Юля.

— Зачем притворяешься? — вдруг обиженно шепчет. Сама прижимается, хватает за грудки и встряхнув пару раз во всю мочь, поднимает голову. — Это все ненадолго, — правым кулачком грудину пробивает. Несильно, но ощутимо поучительно прикладывает. — Зачем ты за мной ходишь? Ведь нет никакого разговора. Верно?

Горящие глаза сверкают на увядающем солнце. Их странный завораживающий блеск делает глазюки Юли колдовскими и от этого еще более притягательными. Ну какая же …

— Нет, — признаюсь, что на самом деле разговора не было.

— Зачем? — просаживается голос. Снова пробивает кулачком грудину около оголтело барабанящего сердца. — Богдан, хочешь честно?

Моргаю, не в силах выговорить хоть одно слово. Хочу целовать. Так хочу, что сдохнуть можно.

— Ты … — сбивается. — Ты понимаешь? Даже если и … Ммм … Ну почему так тяжело с тобой? — отчаянно. Вдыхает пару раз и снова заводит. — Даже если мы … Ну … — щеки заливает краска. Не удержавшись, мягко провожу пальцем по цветущей скуле. — Если у тебя получится … очаровать меня до конца. Ты понимаешь, да? — всматривается, краснея до невозможности.

— Про секс говоришь?

Кто-то должен сказать, да? Пусть буду я, Юлька никогда не выговорит. На лучистые глаза от смущения наворачиваются слезы. Глядя в сторону, кивает. А я вспоминаю раздевалку, когда зажимал ее. Ведь не было лютого стеснения до удушья, почему теперь почти зеленеет и в обморок заваливается.