Книга Хулиганка для нага, страница 92 – Алиша Михайлова

— Госпожа, — старший стражник говорил спокойно, с достоинством человека, который уже пережил всё и теперь просто ждёт конца смены. — Это приказ императора. Нас послали вас проводить. Вы упали в обморок.

— Мне плевать на приказ! — заорала Лили. Голос её разносился по всему саду, и я была уверена, что в гареме уже открыли окна, чтобы лучше слышать. — Меня трогают мужчины! Мой хвост! Мой бедный хвост! Его касались чужие руки! Я опозорена на всю жизнь!

Она извернулась с такой силой, что младший стражник едва удержал её, перехватив хвост поудобнее. Лили взвизгнула ещё громче.

— Мы держали вас за хвост, потому что иначе вы бы упали, — терпеливо объяснил старший. — Нам приказал сам император.

— А ему что, жалко было приказать кому-нибудь другому?? Женщине??

Я стояла чуть поодаль, кутаясь в рубашку, и чувствовала, как уголки губ начинают предательски дёргаться. «Женщине» — Лили выпалила это с таким возмущением, будто стражники были не просто мужчинами, а личными врагами всего женского рода, которые ворвались в гарем с целью нанести непоправимый урон её девичьей чести. Я закусила губу изнутри, но смех уже подбирался к горлу, толкался где-то в солнечном сплетении, требуя выхода.

Младший стражник, который держал Лили за середину хвоста, побледнел так, что чешуя на его лице стала почти прозрачной — я видела, как под ней пульсируют тонкие голубоватые жилки. Но страшнее бледности было другое: его собственный хвост, длинный, тёмно-серый, начал розоветь. С кончика. Розовый цвет медленно полз вверх, и чем громче визжала Лили, тем выше поднималась эта позорная краска. Уже до середины, уже почти до пояса. Чешуя переливалась теперь нежно-розовым, как лепестки той дурацкой магнолии, что росла у бассейна.

— Я не смотрел! — выпалил младший, не дожидаясь обвинений. Голос его сорвался на фальцет. — Я вообще ничего не чувствую! У меня руки одеревенели! Я палка!

— Ты меня трогаешь!

— Я не трогаю! Это судьба меня толкает!

Тут я не выдержала. Из горла вырвался сдавленный звук, что-то среднее между всхлипом и смешком. Тайра метнула в меня быстрый взгляд — в нём читалось всё: от «только не сейчас» до «если ты начнёшь ржать, я тебя сама придушу». Но я уже прижала ладонь ко рту, пытаясь сохранить лицо. Не получалось. Плечи тряслись, глаза защипало, и я чувствовала, как по щекам текут слёзы, то ли от смеха, то ли от перенапряжения этого безумного дня.

Тайра подползла к Лили, встала перед ней, заслоняя стражников. Солнце светило ей в спину, и она казалась монументом — терпеливым, несгибаемым, уставшим от всего на свете.

— Лили. Посмотри на меня.

Лили замерла, тяжело дыша. Грудь её вздымалась, ноздри раздувались, хвост всё ещё подрагивал, но уже не так отчаянно. Она смотрела на Тайру так, будто та была последней надеждой на спасение.

— Ты сейчас упадёшь. Они тебя отпустят, и ты шлёпнешься хвостом в грязь. Ты этого хочешь? Чтобы тебя потом оттирали служанки, а весь гарем ржал?

Лили перестала дрыгаться. Хвост её затих, только кончик подрагивал, как натянутая струна. Она посмотрела на свои руки, потом на дорожку, покрытую мелкими камешками и пылью, и её лицо вытянулось. Похоже, перспектива быть оттираемой служанками не вдохновляла.

— Но они...

— Они смотрят в небо, — сказала Тайра и повернулась к стражникам. — Вы смотрите в небо?