Книга Сакура в его ладонях, страница 79 – Ника Летта

Он закрыл глаза под моей рукой.

Его пугал ребёнок лишь потому, что ребёнка можно потерять. Меня — тоже. И тогда руки, которыми Хару столько лет умел управлять водой, останутся пустыми.

— Не двоих, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

Я улыбнулась и переплела наши пальцы поверх живота.

— Нас всегда было больше, чем двое.

Хару задержал дыхание, затем наклонился и коснулся лбом моего живота с осторожностью молитвы, обращённой к тому, кто ещё только собирался прийти в этот мир.

Сквозь ткань чувствовалось его неровное дыхание.

— Тогда я научусь, — прошептал он.

— Чему?

Хару закрыл глаза.

— Удерживать не силой. Руками. Голосом. Домом. Всем, что у меня есть.

Я собиралась сказать, что этого достаточно, но Хару повернул голову и медленно поцеловал мою ладонь. Глаза защипало.

— Только останьтесь, — сказал он.

Просьба была обращена дальше меня — туда, где никто из нас не распоряжался будущим.

Мне показалось, сейчас он заговорит о давнем, о том, для чего человеческих слов всегда не хватало.

Хару лишь прижался лбом к моей ладони и выдохнул.

— Тогда я хотя бы попробую.

* * *

Лето 1910 года выдалось тяжёлым. В Йокогаме влажный воздух всегда приносил запах моря, но в тот год море чувствовалось повсюду.

Дожди затянулись. Реки поднимались. На улицах всё чаще говорили о разливах, затопленных дорогах, воде, подобравшейся к домам. Новости переходили от одного человека к другому, и с каждым пересказом тревоги становилось больше.

Хару говорил всё меньше. Он прислушивался к воде с тем вниманием, с каким другие ловили слухи о войне.

Однажды ночью я проснулась и увидела его у открытого окна. Дождь падал ровными струями, ветра не было. Хару сидел с прямой спиной и смотрел наружу, не отрываясь.

— Хару, — позвала я.

Он обернулся.

— Всё хорошо, — ответил он сразу.

— Значит, всё плохо.

Хару подошёл, сел рядом и взял меня за руку. Его ладонь была холоднее обычного.

— Вода поднимается.

— Мы уедем?

— Если придётся.

— Вы говорите так, словно можете спросить у неё разрешения.

По его лицу прошла знакомая печаль — та, что всегда появлялась, когда речь заходила о воде.

— Иногда мне кажется, — сказал он, — она помнит меня лучше, чем люди.

Спросить, что он имеет в виду, я не успела. В ту же ночь начались боли. Сперва слабые, затем всё сильнее. Дождь продолжал идти.

К утру улицы превратились в мутные каналы. Наш маленький дом неподалёку от лавки стоял там, где обычно грохотали портовые телеги и перекрикивались торговцы. Теперь все привычные звуки терялись в шуме воды.

Лавку пришлось закрыть. Нашу книжно-бумажную лавку в Йокогаме, которую Хару упрямо построил из расчётов, ссор, долгов и невозможной веры в собственный дом. Соседи перекрикивались из дверей. Одни переносили вещи на верхние полки, другие молились, третьи ругались. Каждый занимал руки хоть чем-нибудь, пока вода продолжала прибывать.

Хару помог мне подняться.

— Мы едем к повитухе.

Она жила дальше по улице, возле старого канала. Вода там уже добралась до нижних ступеней домов.

— По такой воде?

— Да.

Я посмотрела на Хару и увидела его страх. Он следил за каждым моим движением, держался рядом, проверял дорогу перед каждым шагом.

Дальше всё смешалось: чужие руки, крики, горячая боль, тяжёлое дыхание, мокрые половицы, вёдра, полотенца, женские голоса. Надо терпеть. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.