Книга Сакура в его ладонях, страница 31 – Ника Летта

— За ужин или за спасение от эффектной смерти над тарелкой?

— За твой приход.

Такие слова он произносил буднично, а попадали они точно под рёбра.

Я положила ладонь на дверную ручку.

— Считай это исключением.

— Уже поздно.

Пришлось взглянуть на него. В мягком свете Юто выглядел усталым, простуженным и удивительно домашним — словно вся эта буйная зелень росла вокруг него именно затем, чтобы однажды я увидела его таким.

— Пей чай, — сказала я, ухватившись за первую подходящую фразу.

— Слушаюсь.

Я шагнула на площадку и потянула дверь на себя, когда из квартиры донёсся короткий довольный смешок.

Звук был слишком лёгким для Юто и слишком звонким для его матери, будто среди листьев пряталось крошечное существо, развеселившееся от собственной тайны.

Я застыла, оставив дверь приоткрытой. В узкой щели колыхались зелёные тени, влажно блестевшие в мягком свете. У самого края дрогнул широкий лист.

— Аки? — позвал Юто из глубины квартиры. — Всё хорошо?

Я расправила плечи.

— Да. Мне послышалось.

— Что именно?

У порога темнел мох в маленьком горшке, рядом лежал гладкий камень, а между листьями мерцала тень, удивительно похожая на озорную улыбку.

— Пустяки, — ответила я тише. — Выздоравливай.

Дверь сомкнулась почти беззвучно.

На площадке меня настигло странное ощущение: квартира 804 хранила среди растений ещё чьё-то присутствие — маленькое, шаловливое и явно довольное моим визитом.

Поздняя Мэйдзи,

Мидзучи

После её смерти мир снова сделался пугающе бесконечным. Время потеряло привычный ход. Дни тянулись один за другим, возвращая Хару к одному вопросу:

Где ты теперь?

А вокруг всё менялось.

Старики ещё помнили приказы и имена господ, которым их семьи служили поколениями. Новые улицы уже встречали запахом типографской краски. По утрам приходили свежие газеты, полные громких слов о будущем.

Над лавками появлялись незнакомые вывески, в окнах блестело чистое стекло. Мужчины выходили на улицы в западных сюртуках и шляпах, а дома по-прежнему снимали обувь у порога и почтительно склонялись перед старшими. Девочки брали в руки книги, ещё недавно предназначенные только мальчикам. В школах детям рассказывали о стране, которая однажды потребует от них верности, труда или крови.

Хару следил за этими переменами и учился понимать жизнь, в которую собирался однажды войти рядом с ней.

Когда-то ему было достаточно оставаться водой у её ног, туманом над дорогой, рябью на поверхности чашки, удачным стечением обстоятельств, уводившим беду в сторону. Теперь этого было мало. Хару наблюдал, как люди радуют тех, кого любят, и запоминал их поступки.

Мать с притворной строгостью убирала выбившуюся прядь с лица дочери. Отец возвращался с рынка с бумажной вертушкой, хотя дома считали каждую горсть риса. Старший брат уступал сестре сладкую лепёшку с видом человека, провернувшего выгодную сделку. Юноша отдавал девушке зонтик, а сам шёл рядом под дождём — мокрый, сияющий и нелепо счастливый.

Люди причиняли друг другу боль словами, а после подолгу оставались у закрытой двери, не зная, как попросить прощения. Они боялись смерти и всё равно рожали детей. Теряли дома и строили новые. Называли любовь слабостью, а ради неё выдерживали то, чего раньше не смогли бы вынести.

Хару больше не хотел наблюдать за её жизнью со стороны.