Книга Любовь, космос и цена свободы, страница 9 – Катерина Дэй

— Ох, не похож ты на рихтэнов, да и на наше племя тоже, — покачал головой Борх. — Видать, согрешила наша баба с дикими…

— Не могу ничего тебе на это ответить, — глухо произнёс Алор. — Не помню ничего. Помню только, как тонул… боль в голове от удара, а потом — тьма. Но имя своё помню. Меня зовут Алор.

— Бедняга, памяти лишился, — вздохнул старик, и в его голосе не было насмешки, только усталое сочувствие того, кто сам столько раз терял и находил смысл в мелочах. — Непросто тебе у нас будет, ох непросто… Не любят терранцы рихтэнов, за животных вас считают. Но наш король тебя не продал в цирк, не убил, не позволил избивать и пытать. Судя по тебе, ты из рихтэновской касты воинов. Наверное, очень умелый и сильный. Такие королю нужны. Или для чего-то другого.

Алор промолчал. Слова казались лишними, когда за каждым звуком могла прятаться ловушка.

— Расскажи про это место, — настойчиво попросил он. — Я в долгу не останусь. Если буду пригоден королю, то про тебя не забуду.

Борх потёр бороду, будто собирался с мыслями, а потом понизил голос до шёпота:

— А что узнать-то хочешь?

— Про этот мир, про это место.

— Ты случаем не шпион рихтэнов? — прищурился старик подозрительно.

— А вы с ними воюете?

— Да вроде нет, — потёр он макушку. — Мы о них вообще ничего не знаем.

— И я тоже, — Алор цепко следил за стариком. — Я не знаю, кто такие рихтэны, и никогда их не видел.

Старик помялся, снова покосился на дверь и опять прилип к решётке так, что его нос почти коснулся прутьев.

— Ладно, слушай. Но ты слово дал, что за меня словечко замолвишь, конечно, если жив останешься. Это клетка для тех, кого нельзя показывать народу, но и убивать нельзя. Тут держат редких, странных, опасных. Тех, кто может что-то значить.

— Значит, я «редкий», — процедил Алор, и в груди снова шевельнулась холодная ярость.

— Ага, — кивнул Борх. — И не просто редкий.

Алор прищурился.

— Ты говоришь так, будто знаешь больше, чем положено простому узнику.

— А я и не простой, — вдруг хмыкнул Борх, и в его смехе проскользнула горькая усмешка. — Когда-то я был придворным астрологом. Пока не начал видеть то, чего видеть не следовало. Потом стал шутом. А потом — вот этим. Тем, кто знает, где скрипят петли, где прячутся тени и о чём шепчутся в коридорах.

— И зачем ты мне всё это рассказываешь? — тихо спросил Алор.

— Потому что ты не выглядишь как тот, кто смирится, — просто ответил старик. — А мне нужен кто-то, кто не смирится. Кто попробует вырваться. И если у тебя получится… может, и я выберусь отсюда. Или хотя бы умру не в этой дыре.

Алор помолчал, взвешивая услышанное. В словах старика была и ложь, и правда, как в треснувшем зеркале: осколки отражают реальность, но каждый под своим углом.

— Рассказывай, — сказал он. — Даю слово, что вытащу тебя отсюда.

И Борх заговорил — быстро, сбивчиво, будто боялся, что время вот-вот истечёт, а слова так и останутся невысказанными. При этом он то и дело вздрагивал от каждого шороха, а голос то срывался на шёпот, то вдруг становился неожиданно твёрдым, словно сквозь привычную маску безумия проступала настоящая, упрямая воля живого существа, который слишком долго молчал и теперь боялся не успеть высказать всё, что знал.

И за два дня общения со стариком Алор наконец-то получил ответ на вопрос «где я?» — правда, радость от открытия была примерно такой же, как от находки камня в булке хлеба.