Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 153 – Властелина Богатова

Будто меня не нашли, а просто забрали как ребёнка, не относящегося к этой семье.

Пока среди этого пыльного хлама не увидела знакомую фамилию на пухлом от бумаг конверте.

Подпись — Кристиан Лебланд, мой дядя.

Пальцы пронимает какое-то прохладное волнение, не жду я раскрываю его. Внутри сразу несколько писем.

Дядя писал с фронта своему брату. Ничего особенного, это были короткие сообщения о том, как обстоят дела в штабе.

Насколько я помню, Кристиан погиб достаточно молодым, но успевшим получить звание генерала. И это чувствовалось в последних его сообщениях.

И одна заметка привлекает моё внимание с коротким посланием:

«Мои намерения серьёзны, и я не собираюсь от них отказываться. Что бы ни говорили в штабе и в комиссии, это не грязный слух и не ошибка молодости. Я вернусь в Левиндор и сам всё решу.

До моего возвращения сделай всё возможное, чтобы заглушить разговоры. Особенно — о её положении».

И всё. Ни фамилий, ни пояснений…

Я замираю с отрывком бумаги в руках. Среди официальных и сухих писем это короткое явно чувствовалось напряжение и давление, и личным, даже через время.

Я знаю, что дядя не вернулся в Левиндор живым.

Быстро переворачиваю лист и смотрю на дату…

Дата совпадала с той самой неделей, когда Кристиан Лебланд погиб на границе.

Через три дня после этого письма…

Я смотрю на цифры, и почему-то пальцы начинают неметь, а внутри растёт ощущение, что кто-то много лет назад очень аккуратно закрыл дверь, а я сейчас впервые нашла щель.

Делаю вдох.

— Так о каком скандале речь?

Я сам всё решу…

Смотрю ещё несколько секунд и сворачиваю лист бумаги, прячу во внутренний карман своего кителя.

Продолжаю свои поиски. И снова грамоты, заключение и прочее, прочее, пока в не постучали. В дверь резко стучат.

— Секунду, — говорю я и торопливо начинаю складывать всё обратно.

Быстро собираю конверты и папки и возвращаю на полку.

Поправил китель выхожу в дверь.

— Ужин, леди, — оповещает горничная.

Пришлось спуститься в столовую.

Отца до сих пор не было, чему я была благодарна всем высшим силам.

Ужинала я, разумеется, в одиночестве, но аппетита не было, а глубокое чувство чего-то сверлящего не дает покоя.

Вспоминаю разговор с Морстейном, и внутри будто тучи сгущаются.

Зачем я наговорила ему всего. Теперь он, наверное, не захочет встреч со мной.

Но так оно будет и лучше, разве нет, Френс?

Умом все понимаю, но внутри такая яма, что аппетит испортится окончательно.

Адъютант ректора ждёт, а я тут засиживаюсь.

Смотрю на часы, делая глоток томатного сока из стакана, собираюсь выходить из-за стола, но тут натыкаюсь снова на портрет своего дяди.

Светлые волосы зачесанные волной назад, открывая молодое и волевое лицо.

Сердце сживается от мысли, что он погиб таким молодым.

Осознание, что его жизнь оборвалась, и осталось какое-то незавершенное дело, заставляет замереть на секунду.

Отец точно знает больше.

В этом доме вообще все знали больше меня. Даже стены, кажется, знали. Даже эти проклятые портреты.

А я — нет.

Я только носила фамилию Лебланд и должна была быть благодарна, что мне её вообще дали.

Бесполезно что-то вытягивать из Альберта Лебланда. Он не считает нужным делиться со мной прошлым, не раз давал мне это понять.

Я встаю со стула, откладывая салфетку, беру китель со спинки стула надеваю, всовывая руки в рукава, но взгляд возвращается снова на портретную фотографию.