Книга Удмуртские мифы. От Инмара и Матери солнца до свадьбы леших и половинчатого человека, страница 63 – Мария Сухова

В сюжетах нет рыбы, однако есть мотив проглатывания, причем последнего испытания новоявленный ученик туно́ не выдержал: медведь, в отличие от зайца – лисицы – волка, оказался ему не по зубам. Скорее напротив. Но нам важно еще и другое. Проглоченный ученик не умирает, как это, кажется, должно произойти: он сунул голову в пасть зайца, и зайца стало не видно. Неофит сливается с космосом и побеждает свой страх, который просто пропадает.

А вот в случае с другой рыбой, которая заплыла из первобытного океана в Каму, она, видимо, все-таки собиралась проглотить животное или человека. По крайней мере, рассказчик именно так себе это и представлял:

«Во время оно была огромнейшей величины рыба. Однажды она легла поперек реки Камы в три ряда и потопила город. Как быть? Люди думали, думали – решили поставить на берег Камы бочку с порохом; поставили ее и зажгли свечку; бочку закрыли шубой и ушли. Рыба думала, что на берегу лежит животное, и проглотила бочку. Когда огонь дошел до пороха – порох вспыхнул, и рыбу разорвало. Так спаслись люди от такого чудовища» [Верещагин, 1995: 96].

Рыба – не единственное хтоническое существо. На знаменитых прорезных бляхах пермского звериного стиля на месте рыбы можно обнаружить персонаж, который принято назвать «ящером». Как считают специалисты, это не какое-то конкретное животное, а собирательный образ представителей нижнего мира – «щуки, какого-то водного млекопитающего, скорее выдры, и небольших рыб» [Грибова, 1975: 13].

Рыба в удмуртской традиции была связана и с культом предков, рода – воршудом. Этот культ с очевидностью можно обнаружить в составе воршудного короба и его драматизированном аналоге – предании о превращениях Кылдысина, когда, уходя от человеческой погони, он оборачивается белкой – рябчиком – тетеревом и только в виде окуня окончательно покидает человеческий мир.

Бык, на рогах которого держится земля, символизирует подземно-подводный мир. Культ быка (коровы) – относительно позднее явление в культурах финно-угорских народов Урало-Поволжья. Основой для такого культа в традиции земледельцев-удмуртов стал более ранний культ лося (койык), который можно проиллюстрировать не только археологическими материалами пермского звериного стиля, но и собственно удмуртскими данными. Культ лося является одним из древнейших в лесной зоне. Базой для его формирования, видимо, стало хозяйственное значение этого животного: культ лося был промысловым. Однако некоторые археологические материалы говорят о фактах одомашнивания лося и использования как ездового животного. Языковые материалы также дают повод для размышления. Диалектные варианты наименования лося обозначают его как корову, только дикую: кырскал < кыр + скал – букв. «дикая корова»; лудскал < луд + скал – букв. «луговая, полевая корова».

Пластина в форме головы лося. Кость. Солдырское I городище Иднакар. Чепецкая археологическая культура. IX–XIII вв.

Историко-культурный музей-заповедник Удмуртской Республики «Иднакар» имени М. Г. Ивановой

Бык, как и корова, был посланником к предкам или богам, жертвенным животным в системе представлений и мире и в обрядовой культуре удмуртов. Всем группам удмуртов был известен обряд, название которого варьировалось в зависимости от места проживания группы: йыр-пыд сётон (букв. «отдание головы и ног»), виро́ сётон (букв. «отдание крови»), вал сюан (букв. «свадьба коня»), кулэммурт сюан (букв. «свадьба умершего»). Это был поминальный обряд, проводимый в честь человека пожилого возраста не раньше, чем через год после смерти. Жертвенным животным была корова – если жертву приносила дочь после смерти матери, лошадь – если жертву даровал сын умершему отцу. Жертвенное животное должно было быть черной масти и без всякого изъяна. Для жертвенной трапезы варили голову лошади или коровы, ноги, мясо с левого бока. После трапезы с большим кругом родственников кости от головы и ног, копыта, остатки шерсти складывали в лукошко и, провожая «77 поколений гостей», отвозили лукошко к специальным деревьям, за реку, в лес, на кладбище. Поезд с лукошком ехал как свадебный – с весельем. Похоронный и свадебный обряды в мифологической картине мира осознаются как аналоги, ведь окончание жизни – это свадьба со смертью. Привезенные на место жертвования кости головы и ног чаще всего вешали на ветви ели: