Книга Внезапно женаты: сделаем это по-взрослому, страница 49 – Ната Хари

Целую глубоко, жадно. Пульс разгоняется так, что кажется, весь воздух в салоне машины вибрирует в ритме моего сердца.

Я женат.

Женат.

Эта женщина моя, перед Богом, законом и людьми. Вся моя. Телом и душой. А я — её. Рука, сердце, член и все остальные мои органы. И время, и банковский счёт, и дом мой теперь её. И это самое, наверное, безобразно счастливое чувство, которое я испытывал к женщине за всю свою жизнь.

Потому что со времён моего «недолёта» до Олимпийской сборной в махровом году, я не позволял себе ничего, что может быть хоть немного безумным. Держал всё в рамках и под контролем. Сжимал зубы, терпел, переключался, призывал весь свой здравый смысл на помощь. Писал чёртовы тетрадки. А сейчас — сорвался с цепи, плюнул и полетел без страховки. И как будто бы только сегодня всё обрело смысл: ради чего эта работа до кровавых мушек в глазах, достижения, тачки, недвижимость, если нет той, к чьим ногам можно всё это бросить, и лежать рядом сытым котом?

И это самое охренительное чувство, в которое я когда-либо нырял. Быть вместе с любимой. В горе и в радости. Её пузырьки и баночки в моей ванной. Её вещи в моем шкафу. Её запах на моей подушке. Её ладонь на моей груди. Её стоны ночью. Её трусики у меня в кармане. Маша. Маша. Моё Море.

Целую, выбираясь из машины. Целую, придавив к стене в холле. Целую в лифте. В прихожей.

Как только дверь за нами захлопывается, начинаем раздевать друг друга, срывая одежду. Пуговицы от рубашки и запонки летят в разные стороны и стучат по полу. «Пояс верности» — жёсткое от вышивки свадебное платье — падает к ногам. Звякает пряжка ремня. Разгорячённая, извивающаяся Маша обнимает меня ногами, скользя по стволу. Падаем на кровать. Хохочет, как девочка, и дует мне на макушку, которой я приложился об изголовье, гладит, зацеловывает.

— Не останавливайся, — хриплю.

И мы не останавливаемся. Да, хочется медлить и смаковать, но мы ещё успеем. Вся ночь впереди. Мы только начали.

— Маш.

— Ммм? — мычу лениво, растекаясь по кровати. В честь свадьбы Иваныч расщедрился на отгулы для меня, поэтому третий день мы с Мишей, законсервировавшись в его холостяцкой берлоге для побегов, предаёмся разврату. Кино, доставка еды, никакой женской одежды, кроме той, что была на мне при побеге со свадьбы: абсолютный медовый месяц, только очень короткий. Сюда уже выехала доставка трусов и джинсов для меня, но пока я нахально рассекаю по квартире с голой попой, торчащей из-под мужниной футболки.

— Нам нужно серьёзно поговорить. Ты достаточно добрая, счастливая и залюбленная для неприятных разговоров и проявления вселенской мудрости?

Выражение лица у Миши сейчас испуганно-обреченное. Он трёт то затылок, то заросшее щетиной лицо, и планирует признаться мне в каком-то косяке, это к бабке не ходи.

— Я ещё не готова дать тебе развод, Соколовский. Не натрахалась.

— Я очень надеюсь, что после того, что я тебе сейчас расскажу, ты своё мнение не поменяешь.

— Твою едрёна душу мать, Миша. Специально пугаешь?

— Наверное. Вот такой вот я тютя и старый романтик. Хочу выйти из этой квартиры в нашу счастливую семейную жизнь без секретов от жены. Решаюсь оголиться перед тобой не только телесно, но и душевно. Страшно — капец.

— Не живётся нам в кайф, да? — утыкаюсь лицом в подушку. — Будешь стёклами внутрь бить розовые очки, через которые я на тебя смотрю? Не можешь больше любоваться на мой беззаботный оскал?