Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 9 – Евгений Ключников

— Нет, — прошептал он.

Голос дрогнул.

— Нет, слышишь? Я не…

Он замолчал, потому что не знал, кому говорит. Отражению? Себе? Мёртвому Никону, если тот ещё где-то был? Богу, который не удосужился представиться? Вселенной, которая почему-то решила, что смерть в съёмной квартире недостаточно плоха и стоит попробовать ещё раз, но уже в декорациях долгового рабства?

Он опустил голову.

На внутренней стороне предплечья, там, где рукав задрался, темнела маленькая клеймёная метка. Не татуировка — именно клеймо, выжженное тонкими линиями. Круг, внутри которого была изображена костяная рука, держащая перо. Вокруг круга шли мелкие знаки. Егор не хотел понимать их, но Никон знал.

Долговой писарь. Собственность обязательства. Лавка “Костяной Заклад”. До выкупа не отчуждать.

Егор зажмурился.

В прежнем мире он иногда думал, что несвободен. Работа, деньги, усталость, обязательства, страх перемен, вечная необходимость соответствовать непонятно чему. Теперь прежняя несвобода казалась почти роскошью. Там он хотя бы мог выйти на улицу. Мог купить билет. Мог не ответить на звонок. Мог хлопнуть дверью, если хватило бы смелости. Здесь сама его кожа утверждала, что он не принадлежит себе.

Из задней комнаты донёсся голос Саверия:

— Никон! Если ты там умер, сделай это тише. У меня голова от твоего падения болит.

Егор открыл глаза.

И вдруг рассмеялся.

Смех вышел тихим, хриплым и совсем не весёлым. Он был похож на кашель человека, который увидел дно колодца и понял, что падать ещё долго. Саверий высунулся из-за двери, подозрительно посмотрел на него.

— Что смешного?

Егор хотел сказать: я умер, очнулся в рабстве, меня зовут не моим именем, город торгует проклятиями, а ты жалуешься, что у тебя болит голова от моего падения. Но сказал другое — осторожнее, тише, потому что тело Никона всё ещё боялось, а разум Егора уже начинал учиться.

— Ничего, хозяин.

Слово «хозяин» обожгло язык. Саверий удовлетворённо хмыкнул и исчез.

Егор остался у зеркала ещё на несколько секунд, потом медленно вернулся к книге. Он сел на табурет, взял перо и посмотрел на последнюю запись. Марта Ловиш. Часы вдовца. Ночное самодвижение. Явление умершего супруга. Сумма отчуждения — три серебряных и восемь медяков, из которых женщине не выплатили ничего, потому что она сама заплатила за избавление.

Он пролистнул книгу назад. Осторожно, чтобы цепь не звякнула. Страницы шуршали сухо, как листья на кладбище. Имена, имена, имена. У каждого — долг. У каждого — вещь. У каждого — короткая строка вместо судьбы. «Перстень с брачной привязкой, владелец пропал». «Нож кухонный, семь возвратов к месту первого убийства». «Кукла без лица, плач по ночам, волосы настоящие». «Ремень солдатский, самозатягивание при лжи». «Бутыль с дыханием утопленника». «Серьги сестёр-близнецов, одна пара, три смерти». «Башмаки дорожные, направление к виселице, состояние плохое».

Егор остановился.

Башмаки дорожные. Направление к виселице.

В груди холодно шевельнулось что-то, похожее не на память даже, а на предчувствие. Он ещё не знал, почему эта строка важна. Не знал, какую роль сыграют когда-нибудь сапоги, кольца, иглы, пуговицы, зеркала, долги и чужие имена. Но какая-то часть его, возможно, та самая, что пережила смерть и упала сюда, уже понимала: в этой книге записаны не вещи. Здесь записаны двери. И каждая может открыться в боль, в выгоду, в преступление или в шанс.