Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 12 – Евгений Ключников

[Неопознанный предмет. Порча: скрыта. Ранг: выше допустимого. Контакт опасен.]

Сердце Егора остановилось на один удар.

Потом строка исчезла.

Он выронил коробку.

Саверий успел подхватить её щипцами прежде, чем она ударилась о прилавок. Равен выругался так, что от его голоса дрогнула соль. Егор отшатнулся, врезался спиной в полку, и сверху посыпалась пыль. Голова кружилась. В ладонях жгло. На коже проступили тонкие белые линии, будто морозные узоры.

— Болван! — прошипел Саверий. — Ты что творишь?

Егор открыл рот, но не смог ответить.

Он смотрел на свои ладони и понимал, что только что видел невозможное даже для этого невозможного мира. Не просто память Никона. Не просто язык. Не просто страх тела. Что-то в нём — в Егоре, в Никоне, в их сшитой через смерть новой сущности — увидело предмет иначе, чем должен видеть долговой писарь.

Равен медленно перевёл взгляд с коробки на него.

— Что он увидел?

Саверий замер.

Молчание стало плотным.

Егор понял: ответить неправильно — опасно. Ответить правду — ещё опаснее. Если он скажет о строке, о ранге, о порче, о том, что предмет выше допустимого, его жизнь перестанет быть даже дешёвой. Она станет интересной. А в Вельмарке, как уже успел понять Егор, интерес к бедному человеку почти всегда заканчивался плохо для бедного человека.

Он сжал обожжённые холодом пальцы.

— Ничего, — прохрипел он. — Просто… холодно. И голос.

— Что за голос? — спросил Равен.

Егор опустил взгляд, позволив телу Никона сделать то, что оно умело лучше всего: выглядеть сломленным, напуганным и не заслуживающим внимания.

— Женский, господин. Сказал… не открывать.

Саверий сузил глаза.

Равен долго молчал. Потом медленно застегнул ремни на сумке, уже не предлагая открыть коробку.

— Сколько? — спросил он.

— За внешнюю оценку? — Саверий мгновенно снова стал торговцем. — Учитывая риск для персонала, порчу соли, износ иглы и беспокойство заведения…

— Грош.

— Пять серебряных.

— Два.

— Четыре и запись не покинет лавку.

Равен бросил на прилавок монеты.

— Она вообще не должна была появиться.

Он взял сумку и пошёл к двери. Уже на пороге остановился, не оборачиваясь.

— Если твой писарь вспомнит ещё что-нибудь о голосе, сообщишь.

— Разумеется, — сказал Саверий. — Моя лавка всегда уважала серьёзных клиентов.

Дверь закрылась. Колокольчик звякнул. За стеклом снова качнулся серый дождливый Вельмарк.

Саверий Грош медленно повернулся к Егору.

И вот теперь в его глазах впервые появилось не презрение. Не раздражение. Не хозяйская скука.

Интерес.

— Женский голос, значит, — сказал он тихо.

Егор молчал.

— Забавно. Очень забавно. Потому что такие коробки обычно не разговаривают с долговыми писарями. Они, как правило, разговаривают с теми, кого собираются забрать.

Он подошёл ближе. Егор заставил себя не отступить, хотя тело Никона отчаянно требовало вжаться в полку, стать меньше, ниже, незаметнее.

— Ты сегодня странный, Никон Гравер, — сказал Саверий. — После удара по голове люди обычно глупеют. А ты, кажется, стал опаснее.

Егор поднял глаза.

Внутри него всё дрожало — боль, страх, чужая память, собственная злость, новая способность, ещё слабая и непонятная. Он был в теле должника, в лавке старьёвщика, в городе проклятых вещей. Он ничего не знал о правилах. Не понимал, кто такой Равен, что лежало в коробке и почему перед глазами вспыхнула надпись. Но одно он уже понял: выжить здесь сможет не тот, кто громче кричит о свободе, а тот, кто раньше других научится читать мелкий шрифт.