Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 431 – Евгений Ключников

Райнер не говорил.

Иногда открывал глаза.

Иногда смотрел на деревянную лошадку Тева, которую мальчик приносил ему дважды в день, ставил на табурет рядом с кроватью и говорил:

— Это не ваша, я просто показываю дорогу.

Иногда Райнер реагировал на имя. Не всегда. Если Никон произносил Райнер Фальк, его пальцы чуть двигались. Если Эльза говорила свидетель, дыхание менялось. Если Саверий, виновато глядя в сторону, называл его человек, которому я слишком поздно поверил, реакции не было. Возможно, потому что формулировка была слишком длинной. Возможно, потому что Райнеру ещё предстояло решить, хочет ли он вообще возвращаться в мир, где его имя сначала убили, потом использовали как ключ, а теперь пытались лечить теми же словами, которыми когда-то открывали протоколы.

Никон не торопил.

После всего, что они увидели, торопить живого человека стать удобным доказательством было бы почти преступлением.

Ильзу Клар нашли в разрушенном хранилище через день.

Не Мирана. Не Никон. Люди Гильдии и двое хранителей Эльзы, пришедшие по второму проходу, который открылся после падения фонаря. Матрона была жива. Кольцо первичного зелёного воска рассыпалось, но след на пальце остался. Она сидела среди обломков связок, прижимая к груди пустой футляр от печати временного хранителя детских записей, и повторяла, что дети без формы всегда погибают хуже, а город однажды ещё попросит вернуть порядок. Никон не знал, что с ней сделают. Гильдия требовала держать её как источник оценки. Храм — как нарушительницу архивного попечения. Пепельный надзор — как лицо, подлежащее закрытому допросу. Мёртвая улица предлагала просто отдать её Нелле на десять минут, но это предложение, к сожалению или к счастью, в протокол не внесли.

Человек в зелёной маске исчез.

Главный фонарь был разбит, но не все его осколки нашли.

Серые сборщики не исчезли тоже. Несколько низших исполнителей поймали в старых ходах, один сам сдался Гильдии, уверяя, что всегда был против торговли детскими следами, но до вчерашнего дня не находил удобной возможности проявить принципы. Саверий сказал, что такие люди обычно находят принципы между двумя запертыми дверями. Это записывать не стали, но мастер Дорн, кажется, запомнил.

Пепельный надзор отступил не потому, что признал вину, а потому что слишком много глаз смотрело.

Вельмарк не стал справедливым.

Но впервые за долгие годы некоторые учреждения начали действовать не так свободно, как привыкли.

Гильдия чистой пробы собрала закрытый совет на третий день.

Никона туда принесли почти силой.

Он хотел идти сам, но Мирана сказала, что человек, который на втором шаге держится за дверной косяк, не идёт, а красиво падает с задержкой. Саверий предложил нанять носилки и выставить счёт Гильдии как «расходы на доставку временного субъекта оценочного права». Луциан Верр, когда услышал это, долго смотрел на старьёвщика с выражением человека, который понимает шутку, но ненавидит мир, где она юридически возможна.

В итоге Никон дошёл сам, но под руку Мираны и под язвительный счёт Саверия, который вслух отмечал каждый шаг как доказательство «избыточной самостоятельности пациента».

Совет проходил не в Нижнем зале, а в узкой комнате с высокими окнами, где Гильдия предпочитала принимать решения, которые потом выглядели так, будто их всегда знали заранее. За длинным столом сидели мастера чистой пробы. Некоторые смотрели на Никона с откровенной ненавистью. Некоторые — с профессиональным интересом. Мастер Дорн выглядел так, будто за последние дни постарел ещё на несколько лет, но зато перестал сутулиться. Луциан Верр стоял у окна, не сидел. Возможно, чтобы показать, что не принадлежит полностью ни одной стороне. Возможно, потому что тоже не спал.