Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 429 – Евгений Ключников

Саверий и Эльза помогли поднять Райнера. Он был легче, чем должен быть живой человек, и тяжелее любого свидетельства. Никон хотел нести архивный ящик, но Саверий оттолкнул его.

— Ты уже сегодня нёс весь город. Хватит.

— Это пафосно.

— Сам в ужасе.

Они уходили через рушащееся хранилище.

Вещи вокруг просыпались. Не все освобождались. Некоторые просто падали. Некоторые шептали имена. Некоторые цеплялись за фонарь, потому что слишком долго зависели от его света. Никон хотел остановиться, помочь, прочитать, собрать, записать. Мирана ударила его по плечу.

— Живые сначала.

Он кивнул.

Это было правило, которое нужно было выучить окончательно.

Сзади главный зелёный фонарь рухнул.

Не взорвался.

Просто погас, как глаз, который слишком долго смотрел вместо города.

И в темноте, наступившей после зелёного света, старые ходы вдруг стали не страшнее, а честнее.

Они выбрались через угольный подвал.

Угольщик, увидев их, сказал только:

— Пачкать будете — платно.

Потом увидел Райнера.

И замолчал.

Мёртвая улица ждала.

Не вся, конечно. Улица никогда не собирается полностью ради чужой беды, если только беда не угрожает поднять цену на всё сразу. Но у лавки стояли Нелла и Тев, свечная торговка, скобянщик, женщина с пуговицами, грузчики, мальчишки с крыш и ещё десятки лиц в окнах. Они увидели Саверия с обожжённой долговой книгой. Мирану с амулетом наружу. Эльзу с пепельной чашей и обломком прута. Никона, едва стоящего на ногах. И человека, которого никто на улице не знал, но которого сапоги висельника, костяная пуговица и деревянная лошадка привели обратно из статуса покойника.

Тев первым подошёл к Райнеру.

Нелла хотела удержать его, но не стала.

Мальчик протянул руку и коснулся деревянной лошадки, которую Никон вернул ему.

— Вы кто-то, — сказал Тев очень тихо. — Даже если пока не помните.

Райнер Фальк — или человек, оставшийся после убийства имени Райнера Фалька, — посмотрел на него.

И моргнул.

Один раз.

Для Мёртвой улицы этого оказалось достаточно, чтобы начать шептаться.

Никон сел прямо на пороге «Костяного Заклада», потому что ноги отказались делать вид, что у них есть гордость. Саверий сел рядом. Между ними лежала обожжённая долговая книга. Она больше не шептала. Страницы с денежными записями уцелели частично, но всё, что связывало людей ролью должника, почернело и рассыпалось по краям.

— Я свободен? — спросил Никон.

Саверий посмотрел на книгу.

Потом на лавочную печать над дверью.

Потом на него.

— От долга — да.

— А от лавки?

Саверий усмехнулся устало.

— От лавки никто не свободен, если сам возвращается на порог после подземного хранилища с чужим покойником под мышкой.

— Значит, нет?

— Значит, теперь это не долг. Это выбор. Не порть мне момент уточнениями.

Никон закрыл глаза.

Внутри действительно стало тише.

Не безопаснее.

Не легче.

Но тише.

Мирана стояла у двери, держась за косяк. Амулет у неё был снаружи, не спрятан. Нелла смотрела на него с любопытством, но не спрашивала. Тев тоже не спрашивал. Иногда дети понимали границу лучше взрослых.

Сестра Эльза передала Саверию обломок пепельного прута.

— Это нужно записать.

Саверий посмотрел на неё, потом на Никона.

— Не сейчас.

Никон открыл один глаз.

— Вы сказали «не сейчас» мне?

— Да. И если потянешься к перу, Мирана тебя ударит, Эльза объявит медицинской необходимостью, а я внесу в акт как восстановительную процедуру.