Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 419 – Евгений Ключников

Луциан посмотрел на него с холодной усталостью.

— Сапоги передаются не Грошу и не Граверу. Они идут под временным оценочным правом Гильдии, в присутствии хранительницы Эльзы, с протоколом мастера Дорна и под мою ответственность.

— Вы превышаете полномочия.

— Сегодня это стало общей привычкой.

Мастер Дорн поставил свою старую пластину на футляр сапог.

— Я подтверждаю: если путь предмета не будет проверен сейчас, связка может быть утрачена. Отказ от проверки будет профессиональной порчей.

Это было слово, которое Гильдия понимала лучше угроз.

Порча ремесла.

Рейн не отдал сапоги добровольно. Но и удержать их при мастере Дорне, Луциане, храмовой хранительнице и свидетелях Нижнего зала уже не мог. В результате составили временный акт такой длины, что Саверий назвал его «погребальной простынёй для здравого смысла», и через полчаса они вышли из Гильдии с футляром, двумя гильдейскими печатями, одной пепельной отметкой Эльзы и тремя копиями маршрута, которые Луциан распределил так, чтобы их нельзя было уничтожить одним ножом.

Никон думал, что они пойдут сразу под землю.

Но Саверий настоял на лавке.

— Если я спущусь в старые ходы без своей книги, меня там съест первая же приличная формулировка.

— Долговая книга опасна, — сказал Никон.

— Всё полезное опасно. Бесполезное тоже, но обиднее.

«Костяной Заклад» встретил их не тишиной, а ожиданием.

Мёртвая улица уже знала. Конечно, знала. Угольщик стоял у своего порога с лопатой, свечная торговка держала корзину серых огарков, скобянщик проверял цепи, а женщина с металлическими пуговицами делала вид, что случайно раскладывает товар так поздно, хотя каждая пуговица на её прилавке смотрела в сторону лавки. Нелла и Тев ждали у печи. Девочка сразу увидела футляр с сапогами, потом лицо Никона, потом Мирану, и не стала задавать лишних вопросов.

— Вы идёте за ним, — сказала она.

— Да, — ответил Никон.

Тев встал и подошёл к нему с деревянной лошадкой.

— Она должна идти.

— Тев…

— Она уже ходила за мной. Теперь пойдёт за ним. Но вы вернёте.

Никон хотел сказать, что это слишком опасно. Что нельзя брать предмет, связанный с восстановлением Тева, туда, где главный зелёный фонарь стирает владельцев из памяти города. Но мальчик держал лошадку не как ребёнок, отдающий игрушку взрослым, а как человек, знающий цену дороги домой. И если Никон сейчас начнёт объяснять ему безопасность сверху вниз, он окажется слишком похож на всех, кто когда-то решал, какие вещи ребёнку можно считать своими.

— Верну, — сказал Никон.

— Обещайте не вещам. Мне.

— Обещаю тебе.

Нелла достала костяную пуговицу.

Она держала её дольше. Сильнее. Почти с болью. Потом вложила в ладонь Мираны, не Никона.

— Вы лучше уследите, чтобы он не зачитал её до смерти.

Мирана кивнула.

— Уследить за ним вообще трудно, но я попробую.

— Если пуговица начнёт биться как по Теву, значит, там живой.

— Поняла.

Нелла посмотрела на Никона.

— Если он живой и сломанный, не делайте из него доказательство. Вытащите.

Никон не ответил сразу.

Потом сказал:

— Вытащим, если сможем.

— Плохой ответ.

— Честный.

— Тогда возвращайтесь с честным человеком.

Саверий в это время открыл сейф со старой долговой книгой.

Книга не хотела идти.

Это было видно даже без Чтения. Тёмная обложка лежала тяжело, будто приросла к полке. На углах проступили тусклые линии старых обязательств. Страницы внутри шевелились не от воздуха, а от тревоги. Книга была связана с лавкой, с Саверием, с прежним Никоном, с нынешним Никоном, с привычкой долга становиться ролью. Если главный зелёный фонарь умел превращать людей в вещи с ценой, долговая книга была не врагом такого принципа, а его мелкой лавочной родственницей.