Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 416 – Евгений Ключников

Никон посмотрел на него.

— Нет.

Голос его стал почти спокойным.

— Я оцениваю предметы. Они говорят, что где-то в Вельмарке или под ним есть человек, которого вы все считали удобнее мёртвым.

Пуговица Неллы стукнула.

Один раз.

Луциан записал:

— Отклик костяной пуговицы подтверждает живую, но сломанную структуру подмены.

Рейн резко повернулся к выходу.

— Пепельный надзор требует немедленного закрытого совещания и права изъятия сапог висельника.

— Отказано до окончания протокола, — сказал Луциан.

— Вы не имеете права.

— Теперь имею, пока действует право оценки.

Никон почувствовал, что зал снова наклоняется.

Чтение сапог, связки, пуговицы и лошадки вместе оказалось тяжелее, чем он рассчитывал. Не так страшно, как свинцовая печать, но глубже. Потому что теперь перед ним была не только история преступления. Перед ним был живой человек, оставленный в невозможном состоянии много лет. Райнер Фальк — свидетель, которого не убили полностью, потому что мёртвый свидетель хранит только прошлое, а живой ключ может открывать архив снова и снова.

Он успел сказать только:

— Цель меняется.

Саверий подхватил:

— Какая?

— Не только разоблачить. Найти.

Мирана поняла первой.

— Найти Райнера.

— Да.

— Или того, кем его сделали.

— Да.

Тев тихо сказал:

— И назвать.

Никон посмотрел на мальчика.

— Если имя ещё можно вернуть.

— Если нельзя, всё равно надо говорить с ним как с кем-то, — сказал Тев.

Никон не ответил.

Потому что это было верно.

Луциан ударил молотком ещё раз.

— Слушание фиксирует новый факт цепочки. Райнер Фальк юридически казнён, но его физическая смерть в момент казни не подтверждена. Имеются предметные основания считать, что его тело или остаточная личная привязка использовались как живой ключ. Полное оценочное расследование расширяется: поиск хранилища именных связок становится первоочередным предметом спора.

Рейн сказал:

— Пепельный надзор не признаёт.

— Возражение записано.

Серый представитель:

— Нижний рынок не признаёт.

— Возражение записано.

Мастер Дорн:

— Гильдейская старая проба признаёт живую привязку ключа.

Эльза:

— Храмовый остаточный прибор не подтверждает завершённое погребальное закрытие.

Свечная торговка вдруг громко сказала с места:

— А пуговица ребёнка стучала, пока вы все делали вид, что не слышите.

Луциан посмотрел на неё.

— Это будет записано как наблюдение свидетеля.

— Запишите красиво. Я потом буду брать за пересказ.

Саверий закрыл глаза.

— Наша дипломатия погибла окончательно.

Никон не удержался и почти улыбнулся.

Потом ноги окончательно отказали.

Мирана и Саверий поймали его вместе. На этот раз он не потерял сознание полностью. Просто зал ушёл в серый шум, а предметы на столе стали слишком яркими. Пуговица. Лошадка. Сапоги. Ключ. Связка Райнера. Всё тянулось не к прошлому, а вперёд, к месту, где человек без имени всё ещё держал замок чужими костями, кровью и переписанной судьбой.

Позднее, когда их снова вывели в боковую комнату, Никон уже не спорил, что ему нужно сидеть. Он сидел, пока Саверий писал под его диктовку новую запись, а Мирана стояла у двери и следила, чтобы никто из Гильдии, Надзора или нижнего рынка не вошёл без предупреждения.

— Пиши, — сказал Никон.

— Пишу, — ответил Саверий. — И ненавижу каждое слово заранее.

Никон диктовал медленно: