Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 4 – Евгений Ключников

Егор смотрел на него и понимал, что сходит с ума.

Не в переносном смысле. Не «мне трудно принять реальность». Нет, его разум действительно начинал расползаться по швам. Слишком много невозможного навалилось сразу. Смерть. Чужое тело. Чужое имя. Лавка, похожая на декорацию к кошмару. Старьёвщик, называющий себя хозяином. И под всем этим — пугающее знание тела, которое реагировало на Саверия Гроша не как на незнакомца, а как на давно изученную угрозу.

Он попытался подняться. Руки подломились. Старьёвщик вздохнул и ткнул его носком башмака в бок — не сильно, почти лениво, но достаточно, чтобы боль прострелила рёбра.

— Не разваливайся. До вечера ещё далеко.

Егор стиснул зубы. Во рту снова стало солоно от крови. Он перевернулся на бок, упёрся ладонью в пол, заметил, что ладонь не его — уже осознанно заметил — и на несколько мгновений забыл, как дышать. Рука была узкая, костлявая, с длинными пальцами, ободранными костяшками, грязью под ногтями и старыми чернильными пятнами на коже. Запястье тонкое, почти детское, хотя тело, судя по ощущениям, принадлежало не ребёнку, а юноше лет двадцати или чуть больше. На внутренней стороне запястья виднелись следы от верёвки, а чуть выше — бледные полосы старых шрамов. Не глубоких, не героических. Так режутся не в бою. Так оставляют отметки ремень, край стола, грубая работа, чужая нетерпеливая рука.

Егор поднялся на колени, потом, цепляясь за край прилавка, сумел встать. Мир качался. Лавка расплывалась пятнами. Сердце било слишком быстро, но билось — живое, чужое, молодое, испуганное. Он опёрся на прилавок и увидел перед собой раскрытую книгу.

Она лежала на высокой подставке, прикованная к ней тонкой цепью. Огромная, с обложкой из потемневшей кожи, с латунными уголками и страницами, исписанными мелким аккуратным почерком. Рядом стояла чернильница, лежали перья, несколько восковых палочек и деревянная печать. На верхней строке страницы было выведено: «Реестр долговых обязательств и закладных вещей лавки “Костяной Заклад”». Ниже тянулись имена, суммы, даты, описания предметов. Егор вдруг понял, что может прочитать эти буквы.

Не русские. Не латиница. Знаки были чужими, угловатыми, с вытянутыми петлями, похожими на смесь старинной скорописи и надписей на аптечных этикетках. Но смысл складывался в голове сам собой, будто мозг этого тела давно знал язык, а Егор просто сел за уже настроенный инструмент. Это открытие оказалось почти страшнее лавки. Он не просто попал в чужое тело. Он получил часть его навыков — и, возможно, часть его памяти.

Саверий проследил за его взглядом.

— Вот видишь, буквы не забыл. Значит, жить будешь. Пока.

— Что… произошло? — с трудом спросил Егор.

— Тебе повторить медленнее? — Грош поморщился. — Уронил ящик. Разбил флакон. Получил по башке, потому что я предупреждал: не брать товар левой рукой, если правая не занята. Левая у тебя дрожит, как хвост у крысы. Потом упал. Что именно в этой цепочке слишком сложно для твоей обновлённой головы?

Перед глазами Егора мелькнуло что-то — быстро, рвано, как обрывок чужого сна.

Тусклый утренний свет в лавке. Ящик, тяжёлый, пахнущий сырой землёй. Голос Саверия: «Осторожнее, безмозглая долговая клякса». Пальцы скользят. Внутри ящика что-то царапает дерево, хотя ничего живого там быть не должно. Стекло бьётся. Из разбитого флакона вытекает густая тёмная жидкость, и на полу возникает тонкая дымящаяся линия. Страх. Удар. Не кулаком — чем-то тяжёлым, возможно, той самой связкой ключей. Пол летит навстречу. Мысль: только бы не в подвал. Только бы не опять в подвал.