Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 38 – Евгений Ключников

Саверий закрыл дощечку.

— Что понял? — спросил он неожиданно.

Никон не открыл глаза.

— Что я идиот.

— Это я знал и до завтрака. Новое что-нибудь?

Он медленно выдохнул.

— Читать вещи нельзя подряд. Нельзя читать всё, что интересно. Нельзя давить, если строка не идёт. Нельзя смотреть в зеркало, если оно ждёт взгляда. Нельзя брать личные вещи без подготовки. И нельзя думать, что если предмет дешёвый, то он слабый.

Саверий молчал.

Никон открыл глаза. Старьёвщик смотрел на него странно. Не тепло — нет, от Саверия Гроша тепла ждать было бы глупее, чем честности от проклятого контракта. Но в его взгляде появилось что-то вроде сухого одобрения.

— Может, и правда не совсем безнадёжен, — сказал он.

— Это уменьшит мой долг?

— Это увеличит твою стоимость.

— Я боялся именно этого.

— Значит, понял ещё одно правило.

Саверий подошёл к двери, перевернул табличку на «закрыто» и опустил засов. На улице кто-то недовольно дёрнул ручку, но Грош даже не обернулся.

— Сегодня хватит, — сказал он. — Если кто спросит, у писаря слабость после вчерашнего удара. Это правда, удобная тем, что неполная. Ты никому не говоришь о строках, названиях, рангах, потенциалах и прочих подарках твоей разбитой головы. Я никому не говорю, что мой долговой писарь вдруг стал видеть больше, чем лицензированные оценщики за десять серебряных в час. Пока мы оба выигрываем от молчания.

— Пока, — повторил Никон.

— Ты начинаешь нравиться мне меньше прежнего. Прежний хотя бы боялся без уточнений.

— Прежний умер?

Фраза прозвучала тихо, но слишком резко.

Саверий замер.

Никон сам не понял, почему сказал это. Возможно, усталость сорвала осторожность. Возможно, Егор внутри больше не мог выносить постоянного обращения к «прежнему» Никону как к удобной версии вещи. Возможно, его задело, что Саверий, сам того не зная, оказался слишком близок к правде.

Грош медленно повернулся.

— Что ты сказал?

Никон опустил взгляд.

— Я сказал: прежний почти умер вчера от удара. Теперь, наверное, будет немного другим.

Саверий долго смотрел на него. Слишком долго.

— Удар по голове, — наконец произнёс он, — иногда меняет людей. Иногда делает их дураками. Иногда святыми. Иногда покойниками. Посмотрим, что вышло из тебя.

Он ушёл в заднюю комнату.

Никон остался один в закрытой лавке. Свеча на прилавке горела ровно. Полки молчали. Горшочек с кольцом мясника стоял на своём месте. Железная коробка с зеркальцем была убрана под прилавок, но Никон всё равно чувствовал её присутствие — или боялся почувствовать. В ящике лежала игла вдовьего подола, и где-то в глубине сознания уже шевелилось желание снова посмотреть на неё, понять, что значит «потенциал не раскрыт», узнать, можно ли сделать из неё инструмент, способный находить ложь в ткани, документах, одежде убийцы. Желание было живым, сильным, почти радостным.

Он сжал кулак, и следы на ладони отозвались холодом.

— Нет, — сказал он себе.

Не сейчас.

Сначала правила. Потом возможности. Сначала цена. Потом прибыль. Сначала понять, как не умереть от собственного взгляда, а уже потом решать, как читать мир.

Он придвинул к себе кусок чистой бумаги — не страницу долговой книги, обычный обрывок, на котором Саверий иногда считал мелкие суммы. Взял перо. Рука всё ещё дрожала, но меньше. Никон задумался и начал писать мелкими буквами, по-местному, чтобы если Грош увидит, это выглядело как обычные заметки писаря.