Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 36 – Евгений Ключников

— Нет.

День тянулся медленно. Каждая запись давалась тяжелее прежнего. Буквы иногда расползались, и Никон ловил себя на том, что вместо имени клиента начинает выводить слово из увиденной утром надписи: след, порча, сосуд, эффект. Один раз он чуть не написал в графе «состояние предмета» фразу «опасность низкая», хотя Саверий ничего подобного не говорил. Пришлось быстро заштриховать ошибку, превратив её в обычную кляксу. Грош заметил, вздохнул и записал штраф за испорченную строку. Никон не стал спорить. Сил не было.

Но хуже всего стало ближе к вечеру, когда в лавку вошёл человек в мокром плаще и принёс треснувший карманный зеркальце.

Оно было маленьким, круглым, с крышкой из потемневшего серебра. Клиент, рыжий мужчина с нервными пальцами, говорил слишком быстро: зеркальце принадлежало его тётке, тётка умерла, перед смертью никого не узнавала, зеркальце после похорон стало показывать комнату пустой, даже если перед ним стоишь, а вчера в отражении появилась кровать с кем-то лежащим под простынёй. Мужчина хотел продать. Нет, не продать — оставить. Нет, заплатить, чтобы забрали. Лишь бы не держать дома.

Никон сразу понял, что на зеркальце смотреть нельзя.

Не логически понял — телом. Всё внутри отшатнулось. После утренних проб он уже различал степени опасности. Монета звала тихо. Пряжка холодила. Ложка отравляла вкус. Гребень тянул тоской. Игла ждала. А зеркальце… зеркальце было как закрытый глаз, который притворяется крышкой. Оно не давило. Оно ждало, когда его откроют.

Саверий взял предмет щипцами. Посыпал соль. Соль не изменилась. Поднёс серую бумагу. Бумага слегка побледнела.

— Отражение пустоты, — пробормотал Грош. — Возможно, посмертная привязка. Возможно, комната памяти. Возможно, обычная семейная истерика.

Рыжий мужчина почти плакал.

— Я не сумасшедший.

— Это редко снижает цену, но иногда усложняет разговор.

Саверий положил зеркальце на ткань и потянулся к крышке.

Никон резко сказал:

— Не открывайте.

Тишина упала мгновенно.

Саверий медленно повернул голову.

Клиент посмотрел на Никона с надеждой и ужасом. Сам Никон ощутил, как по спине потёк холодный пот. Он не хотел говорить. Не собирался. Но слова вырвались быстрее мысли.

— Почему? — спросил Саверий.

Никон смотрел не на зеркальце, а на край прилавка.

— Не знаю.

— Плохой ответ.

— Оно ждёт взгляда.

Саверий замер. Потом очень медленно убрал пальцы от крышки.

— Вот как.

Рыжий мужчина прошептал:

— Я говорил. Оно смотрит первым. Я говорил жене, а она…

— Замолчите, — сказал Саверий.

Тот замолчал.

Грош взял зеркальце щипцами, не открывая, и опустил в железную коробку с внутренней подкладкой из чёрной ткани. Закрыл крышку. Только после этого посмотрел на Никона.

— Ты его читал?

— Нет.

— Но почувствовал.

— Да.

— Откуда?

Никон устало закрыл глаза. Боль в висках стала такой, будто кто-то изнутри вкручивал два горячих винта.

— Я же сказал: не знаю.

— Не груби при клиентах.

— Простите, хозяин.

Саверий принял зеркальце на удержание, взял с рыжего мужчины деньги за срочное изъятие и выпроводил его быстрее, чем обычно. Как только дверь закрылась, Грош подошёл к Никону.

— Встань.

Никон встал. Мир тут же пошёл тёмными пятнами.

— Иди сюда.

Он сделал шаг, второй — и колени подогнулись. Саверий успел подхватить его не из милосердия, а чтобы он не рухнул лицом на книгу. Но всё равно подхватил. Никон повис на его руке, ненавидя эту слабость почти больше, чем саму опасность.