Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 258 – Евгений Ключников

— Сейчас?

— До третьего удара меньше четырёх часов. Потом нам ещё нужно идти к Нелле.

— Стежок по книге может задеть все записи.

— Только если ошибусь.

— Обнадёживает.

— Другого пути нет.

Саверий выругался.

Не спорил.

Достал футляр Иглы ложного шва из-под жилета, открыл осторожно. Сталь лежала внутри неподвижно, но тёмная линия вдоль иглы казалась глубже, чем утром. Инструмент чувствовал книгу. Тянулся к ней. Не хищно. Рабоче. Как хорошо заточенный нож к уже намеченному разрезу.

Никон посмотрел на страницу.

Зелёный шов становился заметнее.

Медленно.

Почти красиво.

Третья рука работала аккуратно. Не ломала. Не захватывала силой. Использовала существующую зависимость. Предлагала новую роль, которая могла выглядеть продолжением старой: долговой писарь Саверия Гроша становится оценщиком рынка. Почти повышение. Почти свобода. Почти логичный следующий шаг. Только воля человека снова не требовалась.

— Один стежок, — сказал Саверий.

— Один.

— Не глубже внешнего вмешательства.

— Да.

— Если книга потянет, отпускаешь.

— Да.

— Если увидишь старые записи, не смотришь.

— Да.

— Если начнёт говорить прежний Никон…

Никон поднял глаза.

— Что?

Саверий молчал несколько секунд.

— Не отвечай.

Холод прошёл по спине.

— Он может говорить?

— Не знаю.

— Вы слышали?

— После смерти. Один раз. Из книги.

— Что сказал?

Саверий посмотрел на страницу.

— Попросил не записывать больше.

Тишина стала тяжёлой.

Никон хотел спросить, почему Саверий не послушал.

Но ответ уже знал.

Потому что лавка.

Потому что долги.

Потому что опасные вещи.

Потому что привычка считать неизбежным то, что удобно продолжать.

Потому что человек способен долго жить рядом с ужасом, если ужас оформлен как рабочий инструмент и не кричит каждый день.

Он не спросил.

Сел за старый стол.

Саверий положил рядом чашу чёрной соли, глухое стекло и кусок пепельной ткани. Лампу поставил дальше, чтобы свет не падал прямо на страницу. Иглу передал серебряным держателем.

Никон взял инструмент.

Не пальцами.

Щипцами.

Игла всё равно отозвалась в ладони болью. Тонкая линия под кожей вспыхнула. Зелёный шов на странице стал яснее. Он шёл не по чернилам, а под ними. Использовал имя Никона Гравера как основу. Цеплялся за признание долга. Тянулся к карточке приглашения, спрятанной наверху между свинцовыми пластинами. От карточки — к Третьей руке. От рынка — к роли оценщика. От роли — обратно к воле человека, которую нужно не сломать сразу, а медленно переписать так, чтобы однажды он сам назвал клетку работой.

Никон направил иглу к странице.

Кончики пальцев задрожали.

— Ниже, — сказал он.

— Где?

— Возле последнего списания. Там шов входит в запись.

Саверий придержал книгу щипцами.

— Веди.

Игла коснулась бумаги.

Боль ударила мгновенно.

Подвал исчез.

Никон увидел не лавку и не рынок.

Увидел прежнего Никона Гравера.

Не отражение.

Не полноценного человека.

След.

Худой молодой мужчина сидел на полу в этом же подвале, прижав книгу к коленям. Руки в крови. На странице надорванный край, но бумага не рвётся. Губы шевелятся. Он не плачет. Кажется, даже не способен. Только повторяет одно и то же:

— Не хочу обратно.

Шаги наверху.

Саверий зовёт.

Прежний Никон вздрагивает.

Смотрит на лестницу.

Потом на книгу.

— Не хочу обратно.

И всё равно поднимается.