Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 179 – Евгений Ключников

— И пуговица стучит, потому что запись не завершилась.

— Потому что Нелла сохранила личную метку, — сказал Саверий. — Маленькую дешёвую пуговицу, которую никто не счёл важной. Всё огромное устройство города зацепилось за кусок кости в руке у уличной девчонки.

Никон почувствовал горькую усмешку.

— Значит, хлам снова оказался надёжнее официальной книги.

— Хлам не надёжнее. Просто у него нет причин лгать так красиво.

Эта фраза осталась между ними.

Снаружи Мёртвая улица жила обычным днём. Кто-то кричал на носильщика, телега скрипела на мокрых камнях, соседний торговец ругался из-за цены на уголь, где-то ребёнок смеялся, потом резко замолчал. Мир не менялся внешне от того, что в грязной лавке два человека поняли: именами мёртвых можно торговать почти как вещами. Город не дрожал. Не звенели колокола. Не прибежала стража. Именно это и было страшно. Настоящие механизмы власти редко объявляют себя громко. Они просто продолжают работать, пока кто-то случайно не замечает шов.

В дверь постучали.

Три удара.

Пауза.

Один.

Пауза.

Два.

Саверий мгновенно накрыл колпак серой тканью, убрал первую выписку со стола и бросил Никону короткий взгляд.

— Нелла?

— Её стук.

— Или тот, кто узнал её стук.

Он подошёл к двери не спеша, проверил щель, потом спросил:

— Одна?

— Нет, — ответил женский голос. — И это раздражает.

Мирана.

Саверий открыл дверь ровно настолько, чтобы впустить её, и сразу закрыл засов.

Мирана была в том же тёмном пальто, что и вчера, но теперь поверх него носила короткий серый платок, закрывающий шею. Волосы мокрые от дождя, лицо спокойное, глаза злые. Она не прошла к печи, не сняла сапоги, не попросила воды. Просто положила на прилавок маленький свёрток.

— За мной шли, — сказала она.

— Серые?

— Один. Может, двое. Не полезли близко. Смотрели.

— Отвязалась?

— Не знаю. Поэтому пришла через три лишних двора, крышу красильни и чужую кладовку. Если след всё равно остался, теперь это ваш след.

— Спасибо, — сухо сказал Саверий. — Всегда мечтал о расширении клиентуры за счёт людей без имён.

Никон посмотрел на свёрток.

— Что там?

Мирана развернула ткань.

Внутри лежал обрывок бумаги.

Не кожи, как бирка из известковых ям. Обычной бумаги, только очень плотной, серой, с зелёным восковым пятном на краю. Часть текста была вырвана. Сохранилось несколько строк, написанных тонким канцелярским почерком:

…передача без подтверждения лица…

…погребальная запись закрыта…

…использование имени допускается повторно при отсутствии семейного требования…

Никон почувствовал, как внутри становится холодно.

Саверий взял бумагу щипцами.

— Где?

— У человека, который следил за девочкой с зелёными бусами у нижнего моста. Не спрашивайте как.

— Я и не хочу знать, сколько новых врагов стоит один клочок бумаги.

— Правильно. Вам не хватит счётной книги.

Никон смотрел на строку.

Использование имени допускается повторно.

Не предположение.

Не догадка.

Формулировка.

Канцелярская.

Официальная или полуофициальная. Возможно, внутренняя. Возможно, незаконная, но достаточно устоявшаяся, чтобы её писали как правило, а не как исключение.

— Это связано с Фальком, — сказал он.

Мирана пожала плечом.

— На обороте есть знак.

Она перевернула клочок.

На другой стороне сохранился кусок оттиска: пустая чаша без огня.