Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 17 – Евгений Ключников

Саверий поднял глаза — и улыбка его стала особенной. Почти дружелюбной, но слишком осторожной.

— Борх Тримм, — сказал он. — Старая крыса всё-таки выползла из своих складов. Я думал, тебя уже прибрали к рукам канавные черви.

— Червям я не по зубам, Грош, — ответил вошедший. Голос у него был глухой, прокуренный. — Они берут мягких.

— Тогда тебе нечего бояться до самой Страшной переписи. Что принесло тебя на Мёртвую улицу? Надеюсь, не тоска по моему обществу.

Борх Тримм снял с плеча маленькую сумку, но не положил её на прилавок. Держал в руке. И Никон, сам не понимая почему, вдруг напрягся.

Опытный скупщик. Это знание пришло из памяти Никона. Борх Тримм не был гильдейцем, но ходил между окраинными рынками, разорёнными домами, вдовьими распродажами, кладбищенскими сторожками и складами конфиската. Он покупал то, что другие боялись даже рассматривать, и продавал тем, кто не задавал вопросов. Если такой человек приносил вещь в «Костяной Заклад», значит, он либо хотел обмануть Саверия, либо хотел избавиться от предмета, с которым не справился сам. Второе было хуже.

— Оценишь, — сказал Борх.

— Я всегда оцениваю, — ответил Саверий. — В отличие от некоторых, я не называю вонючую тряпку реликвией только потому, что она снята с повешенного дворянина.

— Не тряпка.

— Тем интереснее.

Борх оглядел лавку. Его взгляд скользнул по полкам, по дверям, по потолочным связкам трав, по Никону. На Никоне задержался чуть дольше. Не как на человеке — как на инструменте, пригодность которого ещё предстоит проверить.

— Убери мальца.

Саверий не двинулся.

— Мальца зовут Никон, и он пишет мои записи. Если тебе нужна лавка без свидетелей, ты ошибся дверью. Без свидетелей принимают на Зелёном спуске, но там потом иногда не возвращают сдачу вместе с руками.

Борх недовольно поморщился.

— Это не для записи.

— Тогда это не для оценки.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. В лавке стало тихо. Даже посетительница, выбиравшая у дальней полки связку засушенных трав, поспешно положила товар на место и вышла, не торгуясь. Никон опустил перо к странице, но не писал. Он понимал, что сейчас происходит торг не о цене, а о риске. И чем дольше молчали эти двое, тем яснее становилось: вещь в сумке Борха опасна.

Наконец Борх бросил сумку на прилавок.

Не громко. Но Саверий всё равно чуть отступил.

Это было едва заметное движение. Почти ничего. Случайный перенос веса с одной ноги на другую. Но Никон увидел. И холод внутри стал сильнее. Саверий Грош не был человеком, который отступал от прибыли. Если он отступил от сумки, пусть даже на полшага, значит, в этой сумке находилось что-то, чему не стоило радоваться.

— Нашёл у вдовы Ремм, — сказал Борх. — Дом на Нижнем склоне. Муж резник. Умер неделю назад. Она продала инструменты, фартуки, два сундука, медный таз, старую печь и это. Сказала, что кольцо его, но на пальце не было. Лежало под подушкой.

— Резник, — повторил Саверий. — Мясник?

— Мясник, живодёр, резник — называй как хочешь. Свиней бил, коз, иногда собак для кожевников. Здоровый был, как бык. Заснул и не проснулся. Лицо синее. На шее следы, будто сам себя душил.

Саверий не притронулся к сумке.

— А ты, конечно, решил, что вещица милая.

— Я решил, что серебро есть серебро.

— И?

Борх снял перчатку с правой руки. Под ней на двух пальцах кожа была покрасневшей, будто обожжённой крапивой.