Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 139 – Евгений Ключников

— А если вы меня обманете?

— Могу.

Пуговица молчала.

Нелла посмотрела на неё, потом на Никона.

— Почему она молчит?

— Потому что я сказал правду. Я могу тебя обмануть. Саверий тоже может. Любой взрослый может. Разница только в том, что здесь вещь стучит, если имя не сходится.

Саверий хмыкнул.

— Прекрасная реклама моей лавки. «Приходите в Костяной Заклад: мы можем вас обмануть, но не всегда молча».

Никон не отвёл взгляда от Неллы.

— Поэтому сделаем запись. Ты оставляешь пуговицу. Не продаёшь окончательно. Закладываешь. За право выкупа и право вернуться за ответом. Я беру долг за залог на себя.

— Сколько? — спросила она.

Вот это было важным. Не «спасибо», не «вы правда поможете», не «я верю». Сколько? Она приняла правила Вельмарка. Значит, у неё есть шанс выжить.

Саверий ответил раньше Никона:

— Один медяк.

— Нет, — сказал Никон.

Грош повернулся к нему.

— Началось.

— Пять.

— Пять медяков за пуговицу, которая может привести к людям, переписывающим имена? Ты сам только что объяснил, почему её нельзя оценивать как кость.

— Именно.

— И хочешь, чтобы эта сумма легла на твой долг?

— Да.

— Ты вчера радовался минус одному медяку.

— Сегодня будет плюс пять.

— Плюс пять к долгу за чужую пуговицу.

— За инструмент.

Саверий сузил глаза.

— Ты начинаешь слишком быстро учиться у меня плохому.

— Я учусь формулировать так, чтобы запись работала.

Нелла тихо сказала:

— Мне не нужно пять.

— Нужно, — ответил Никон. — Деньги тебе понадобятся. Если пойдёшь к Зелёному фонарю снова, понадобится еда, место, возможно, проводник. И если кто-то спросит, откуда деньги, ты скажешь: заложила вещь. Не украла. Не получила за молчание. Заложила.

Пуговица молчала.

Саверий некоторое время смотрел на них обоих. Потом вздохнул с таким видом, будто весь город опять решил стать убыточным именно на его прилавке.

— Три медяка, — сказал он. — И один сухарь. Пять — глупость, три — всё ещё глупость, но менее оскорбительная для арифметики. Запись на долг Никона. Предмет остаётся в лавке под особым хранением. Право выкупа за Неллой Ри в течение тридцати дней. После тридцати дней, если она не вернулась и не умерла у меня на пороге, предмет переходит в рабочий фонд лавки.

— Нет, — сказала Нелла.

Саверий медленно поднял бровь.

— Что «нет»?

— Если я не вернулась, значит, меня могли поймать. Тогда пуговица не должна стать вашей.

— Умная, — сказал Грош неприятно ласково.

— Она должна остаться у него, — Нелла указала на Никона. — Пока он ищет.

Никон не успел ответить.

Саверий рассмеялся.

— У него? У должника? Девочка, у него нет права владеть собственной ложкой.

— Тогда запишите, что он отвечает.

В лавке стало тихо.

Пуговица мягко щёлкнула.

Саверий перестал смеяться.

Никон посмотрел на Неллу по-новому. Не как на ребёнка, которого нужно пожалеть. Не как на уличную девочку с пропавшим братом. А как на человека, который очень быстро понял главное: собственность в Вельмарке может быть недоступна слабому, но ответственность иногда удаётся навязать даже тому, у кого нет прав. Если Никон не может владеть пуговицей, он может быть записан ответственным за работу с ней. Это хуже и лучше одновременно. Хуже — потому что любой провал станет его строкой. Лучше — потому что строка создаёт связь, которую сложнее просто продать.