Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 105 – Евгений Ключников

— И в чём ложь?

Человек убрал капюшон.

Он оказался старше, чем показалось сначала. Лет шестьдесят, может быть, больше. Лицо худое, нос острый, щеки впалые, глаза красные от бессонницы. На лбу — старая, плохо зажившая царапина. Волосы редкие, седые. Не нищий. Скорее бывший служащий, мелкий нотариус или помощник в конторе, которого выжали, списали и выпихнули на улицу с остатками аккуратности в движениях.

— Моему соседу оно показало, что он утонет, — сказал он. — Сосед умер через три дня от ножа в трактире. Моей сестре показало пожар. Она умерла от лихорадки. Мне показало, что меня раздавит телега. Я три недели не выходил из дома. Потом зеркало показало петлю. Потом воду. Потом снова телегу. Оно врёт.

— Или вы очень стараетесь, чтобы оно ошиблось, — заметил Саверий.

— Я хочу продать.

— Разумеется. Люди обычно хотят продать предметы, которые несколько раз сообщили им дату встречи с телегой. Имя?

— Берн Галаш.

Никон записал. Берн Галаш. Зеркало настольное, старая деревянная рама, заявленное свойство: показывает смерть владельца или смотрящего, сведения противоречивы. Продавец утверждает: зеркало врёт.

Пока он писал, зеркало стояло на прилавке, завёрнутое в зелёную ткань. И всё же Никон чувствовал его. Не как отражение. Как вероятностное давление, хотя такого слова в этом мире не было и быть не могло. Из прежней жизни Егора пришла странная, почти техническая ассоциация: алгоритм, который строит прогноз по имеющимся данным. Не пророчество. Не судьба. Расчёт. Много входных условий, множество развилок, текущая траектория, вероятность исхода. Смерть не как рок, а как наиболее вероятный конец уже начавшейся цепочки.

Он ещё не читал зеркало.

Но оно уже думало о смерти как о статистике.

Саверий достал не серую, а чёрную ткань и накрыл прилавок вокруг предмета. Потом взял глухое зеркало, но после короткой паузы отложил. Достал вместо него кусок матового стекла с тремя трещинами, скреплёнными серебряными скобами.

— Не открывать прямо, — сказал он.

Никон кивнул, хотя приказ был не ему.

Берн Галаш нервно потёр ладони.

— Значит, берёте?

— Пока я беру только риск. Товар — после проверки.

— Не смотрите в него долго.

— Благодарю. Я как раз собирался завести романтическую беседу со смертью.

Саверий подцепил край ткани щипцами и приподнял. Зеркальная поверхность открылась не полностью, только узкая полоса. В ней отразилась не лавка, а что-то серое и неровное. Возможно, потолочная балка. Возможно, нечто другое. Никон сразу отвёл взгляд. Слишком быстро. Но всё равно успел почувствовать лёгкое смещение внутри — как будто мир сделал шаг в сторону, а он остался на месте.

Чтение не вспыхнуло.

Не потому, что зеркало было слабым.

Наоборот.

Потому что он не смотрел.

— Проба, — сказал Саверий.

Он поднёс к открытой полосе пластину серой бумаги. Бумага дрогнула, потом на ней проступили три тонкие линии, расходящиеся в разные стороны. Саверий нахмурился. Поднёс соль. Соль не почернела, но часть крупинок сама выстроилась в маленькую дугу. Потом Грош взял медный жетон и положил его перед зеркалом. В полосе отражения жетон показался не круглым, а сплюснутым, как монета под колесом.

— Не смертный след, — сказал Саверий.

— Я же говорил, оно врёт, — быстро сказал Берн.

— Молчите.

Грош приподнял ткань чуть выше. На этот раз в зеркале отразились его пальцы — старые, сухие, с кольцами. На мгновение Никону показалось, что пальцы в отражении не просто отражены, а лежат отдельно, отрезанные. Саверий опустил ткань.