Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 89 – Евгений Ключников

Ответ пришел быстро.

“Скорость плохая. Как и характер владельца дома”.

Ася впервые за утро улыбнулась без усилия.

Потом положила телефон рядом со списком и договором.

За окном светлел зимний день. В доме скрипели старые половицы. Где-то внизу Дамир, возможно, уже снова заперся в малой библиотеке или ушел в кабинет, куда ей запрещено входить. Отец, вероятно, ходил по своему безупречному дому и думал, как вернуть контроль. Милана писала или стирала сообщения. Лариса Аркадьевна наверняка убеждала себя, что все еще идет по плану.

Ася посмотрела на список “Чего хочу я” и наконец дописала первую настоящую строку.

“Я хочу больше не быть той, кого переставляют”.

Она поставила точку.

А потом под ней — вторую строку.

“И хочу узнать, почему все так боятся документов в доме Отморозка”.

Отец не позвонил сразу.

Именно это оказалось самым неприятным.

Если бы телефон завибрировал через десять минут после того, как Ася закончила список, если бы Виктор Сергеевич начал давить немедленно, ледяным голосом, ровными угрозами, привычным “ты не понимаешь, что делаешь”, ей было бы легче. Прямой удар иногда легче выдержать, чем ожидание. Она уже была заведена утренним разговором, злостью, договором, странной новой свободой, которая пахла не счастьем, а открытым окном в морозный день. Она могла бы ответить резко. Могла бы включить громкую связь. Могла бы снова ударить словами так, чтобы он хотя бы на секунду потерял равновесие. Но отец молчал, и это молчание расползалось по комнате, как холод из-под двери.

Ася сидела за письменным столом, перед ней лежали брачный договор, список вопросов и телефон. На экране время менялось медленно, почти издевательски. Сначала 10:42. Потом 10:51. Потом 11:07. В доме за стенами шла обычная жизнь: внизу звякнула посуда, где-то прошел человек, потом другой, Тамара Петровна с кем-то коротко и властно поговорила, хлопнула дверь на веранду. Дамир, насколько Ася понимала, ушел в кабинет. Она услышала, как на первом этаже закрылась тяжелая дверь, и сразу представила темное дерево, запрет, бумаги, старые документы, которые отец уже успел потребовать найти. После этого дом как будто стал еще плотнее. В нем появились направления: туда можно, туда нельзя, там чай, там выход в сад, там малая библиотека, там кабинет, где, возможно, лежит правда, из-за которой ее жизнь вывернули наизнанку.

Свобода, если честно, оказалась гораздо сложнее запретов.

В доме Лебедевых все было понятно: не спорь, не мешай, не спрашивай, не заходи, не позорь, не вспоминай мать вслух, не думай, что ты важнее Миланы. В доме Воронцова ей выдали карту, счет, брачный договор и сказали: выбирай сама. И от этого внутри не стало легче. Наоборот, на нее навалилось огромное, непривычное пространство, где каждый шаг теперь мог быть ее собственным — а значит, и вина за шаг тоже была бы ее.

Телефон завибрировал в 11:19.

Не звонок. Сообщение.

Отец.

“Ты сделала большую ошибку, устроив сцену утром. Надеюсь, это была разовая вспышка. Папка с документами по твоей матери никуда не делась. Если не хочешь, чтобы Воронцов узнал то, что ему знать не следует, начни вести себя разумно”.

Ася перечитала сообщение один раз. Второй. Третий.

Внутри все сжалось так резко, будто отец не написал, а вошел в комнату и положил ту самую синюю папку ей на колени. Мама. Опять мама. Он даже не пытался придумать новый рычаг. Зачем, если старый работал? Одно упоминание — и все, что Ася пыталась построить утром, дрогнуло. Отдельный счет, независимый юрист, брачный договор, Дамир напротив, ее собственное “я хочу больше не быть той, кого переставляют” — все стало тоньше, прозрачнее, почти бумажным. А под этим снова проступил прежний ужас: а вдруг в папке действительно есть что-то страшное? Что-то, что уничтожит маму не как погибшую женщину, а как память, единственное светлое место Асиной жизни.