Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 51 – Евгений Ключников

Ася положила руку на карман пальто, где лежала фотография матери.

И впервые за весь день подумала не “что со мной сделали?”, а “что я теперь сделаю сама?”.

Город закончился не сразу. Он долго тянулся за окнами машины серыми фасадами, вывесками, мокрыми остановками, плотным движением, людьми в темных куртках, которые торопились по своим обычным делам и не знали, что рядом с ними, в темно-сером автомобиле с тонированными стеклами, едет невеста после свадьбы без цветов. Потом дома стали ниже, улицы шире, реклама реже, а вместо магазинов и офисов за окнами потянулись складские корпуса, заправки, пустые зимние поля, шумные развязки, где машины расходились по своим направлениям, как судьбы, которые еще можно выбрать. Ася смотрела в окно и пыталась не считать минуты с того момента, как за ее спиной остались отец, Лариса Аркадьевна, здание регистрации и прежняя жизнь, из которой ее вытолкнули так решительно, словно боялись, что она передумает и вернется.

Дамир сидел рядом и молчал. После его фразы о правилах совместной мести в машине на несколько минут установилась странная тишина — не пустая, не неловкая, а осторожная, как расстояние между двумя людьми, которые уже успели обменяться ударами и теперь проверяют, не потянется ли другой за ножом. Впрочем, нож у Аси действительно лежал в кармане пальто, рядом с фотографией матери. От этой мысли хотелось одновременно рассмеяться и заплакать: прекрасное начало семейной жизни, когда жена едет к мужу с маленьким складным ножом, а муж, кажется, знает об этом даже без проверки карманов. Во всяком случае, его взгляд слишком часто задерживался там, где ее рука машинально касалась ткани.

— Если вам нужно позвонить, — сказал он наконец, не поворачивая головы, — связь еще нормальная. После поворота на старую трассу будет хуже.

Ася посмотрела на него.

— Кому?

— Не знаю. Подруге. Работе. Отцу, если вдруг соскучились.

— Вы правда думаете, я могу соскучиться по отцу за сорок минут?

— Люди скучают по странным вещам. Даже по клетке, если долго жили внутри.

Она отвернулась к окну. Сказать “я не жила в клетке” было бы слишком глупо. Сказать “вы ничего не знаете” — слишком привычно. Он знал недостаточно, но видел много. Это раздражало сильнее, чем если бы он просто ошибался. Ошибку можно поправить. Чужую точность хочется ударить.

— Я написала на работу, — сказала она. — Остальные переживут без звонков.

— Работа — та студия, где вы делали макеты для интерьеров?

Ася медленно повернула голову.

— Вы это тоже знаете?

— Да.

— И мой размер кольца. И что платье чужое. И, видимо, где лежит мой школьный дневник за пятый класс.

— Дневник не проверял.

— Какое благородное самоограничение.

— У меня есть список приоритетов.

— И я в нем где-то между старой сделкой и смертью вашего брата?

Он посмотрел на нее. Не резко, не зло, но так, что воздух в салоне стал плотнее.

— Вы хотите грубый ответ или честный?

Ася почувствовала, как в горле пересохло. Разговор опасно приблизился к тому месту, где шутки перестают быть защитой и становятся дверью.

— Честный.

— Сначала — да.

Слова ударили тихо. Без размаха. Но сильно. Он не стал притворяться, не стал смягчать, не сказал “вы ошибаетесь”, “все сложнее”, “не думайте о себе так”. Сначала — да. То есть она действительно была пунктом в его списке. Не женщиной. Не будущей женой. Не даже жертвой, которую жалко. Деталью. Возможностью. Фамилией Лебедева с темной памятью Елены Андреевны за спиной.