Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 282 – Евгений Ключников

Ася думала, что ревность должна быть громкой.

Ей казалось, что если уж это чувство приходит, то обязательно хлопает дверями, бросает на стол чужие фотографии, требует признаний, заставляет говорить глупости резким голосом и потом мучительно стыдиться собственной мелочности. Так, во всяком случае, выглядела ревность у Ларисы Аркадьевны: не прямой крик, нет, но холодное стирание маминых вещей, перестановка чашек, тонкие замечания о прошлом, которое “надо отпустить”, и взгляд женщины, входящей в дом так, будто всё прежнее должно оправдываться перед ней за то, что существовало. У Миланы ревность была красивее и дешевле одновременно: фото под нужным углом, полуслёзы, фраза “ты правда думала, что он выбрал тебя?”, попытка вернуть мужчину, которого сама списала, когда он казался сломанным. У отца ревность, наверное, тоже была — к памяти Елены, к её правде, к тому, что мёртвая жена оказалась сильнее живого контроля. Но отец называл её не ревностью, а порядком.

А у Аси ревность пришла тихо.

Она не кричала. Не требовала, чтобы Дамир немедленно вычеркнул Веру Соколову из прошлого, из телефона, из документов, из памяти Тамары Петровны, которая помнила чай без сахара. Не заставляла её подозревать, что Вера пришла не с долгом и информацией, а за тем, что когда-то могло стать её жизнью. Нет. Всё было гораздо взрослее, а потому неприятнее. Ася понимала, что Вера не враг. Понимала, что женщина из прошлого не унизила её ни словом, ни взглядом. Понимала, что Вера принесла важный след — Андрея Климова, человека из службы безопасности Лебедевых, возможного свидетеля того, как за Еленой Андреевной следили до смерти, как Рустам искал второй пакет, как Лариса могла войти в эту историю намного раньше, чем стала “заботливой” хозяйкой чужого дома.

Понимала — и всё равно внутри болело.

Не от недоверия к Дамиру. И это, пожалуй, было самым обидным. Было бы проще, если бы она могла сказать себе: я ревную, потому что боюсь, что он выберет Веру. Но она не боялась этого всерьёз. Вера была слишком умна, чтобы играть в Милану; Дамир был слишком прям, чтобы прятать подобное за “расследованием”; между ним и Асей после всех этих ссор, угроз, поцелуев, разговоров о смерти, жизни и границах уже не было той пустоты, куда легко входит чужая женщина с красивым прошлым.

Болело не поэтому.

Болело потому, что Вера знала его до.

До лесного дома. До закрытого крыла. До портрета Рустама с сухими цветами. До репутации Отморозка. До банкротства, поддельных подписей, аварийной земли, Кравцова, Орлова, сообщений с угрозами и трупных брачных приложений. До того, как Дамир научился спрашивать “можно?” так, будто этим вопросом удерживает себя от превращения в чужого тюремщика. До того, как в его голосе поселилась привычка ждать удара даже в благодарности. Вера знала человека, у которого, возможно, ещё не было этой постоянной внутренней войны между защитой и контролем, между яростью и осторожностью, между желанием спасти и страхом снова не успеть.

Ася получила его после.

Не остаток, нет. Она уже слишком хорошо понимала, что человек не вещь, чтобы мыслить такими словами. Но всё же — после. После катастрофы. После обвала. После того, как в нём многое сгорело, окаменело, искривилось, стало опасным даже для него самого. И боль была не в том, что Дамир когда-то мог принадлежать другой женщине. Он никому не принадлежал — это Ася чувствовала лучше многих. Боль была в том, что все женщины вокруг словно имели право на его прежнюю жизнь. Вера — на его почти спокойное прошлое. Милана — на обещанную роль невесты, от которой отказалась, когда та не блестела. Даже Лариса и её круг — на старые договоры, через которые распоряжались судьбами Воронцовых и Лебедевых. А Ася вошла в эту историю тогда, когда дом уже рычал тишиной, брат был мёртв, мужчина считался испорченным товаром, а брак начался как подмена за семейным столом.