Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 229 – Евгений Ключников

— Возможно.

— Или ждал этого все годы?

— Возможно.

Она закрыла глаза на секунду.

Вот опять это слово.

Но теперь оно уже не просто раздражало. Оно было частью войны.

— Они могут уничтожить данные?

— Грановский успел отключить систему. Но мы не знаем, что успело сработать.

— Папка “For_Asya”...

— Не открыта. Пока.

Она положила ладонь на стол, чтобы не выдать дрожь.

Потом подняла глаза на Дамира.

Только что они целовались. Только что мир впервые за долгое время стал не только расследованием. И тут же старая правда показала зубы: не расслабляться, не забывать, не думать, что живые имеют право на паузу.

— Мы едем? — спросила она.

Дамир смотрел на нее долго.

Возможно, еще вчера он сказал бы: “Я еду. Вы остаетесь”. Возможно, даже сегодня, до разговора, до ее слов, до поцелуя, до просьбы спрашивать, а не решать, он бы первым движением поставил ее за дверь опасности. Но теперь между ними уже стояло слишком много сказанного.

— Да, — сказал он. — Если хотите.

Ася взяла телефон, ключ от комнаты, папку с распечатками для Ставицкой.

— Хочу.

— Это может быть опасно.

— У нас теперь почти все может быть опасно.

— Справедливо.

Она подошла к двери, но на секунду остановилась и обернулась.

— Дамир.

— Да?

— То, что сейчас случилось... до звонка.

Его взгляд стал другим.

— Да?

— Не позволяйте им украсть это тоже.

Он не ответил сразу.

Потом подошел, взял ее руку и коротко коснулся губами костяшек — так быстро, что это было почти не жестом нежности, а клятвой, которую он не умел произносить иначе.

— Не позволю, — сказал он.

И они вышли из кабинета вместе — уже не только как вынужденные супруги, не только как временные союзники, не только как дети мертвых, которые почти успели.

А как двое живых, у которых враги только что попытались залезть даже в память, спрятанную на флешке из сейфа номер семнадцать.

К Грановскому они ехали молча.

Не потому, что говорить было не о чем. Как раз наоборот: слов было слишком много, и каждое цепляло другое, вытаскивая за собой целую сеть вопросов, страхов и недосказанности. Поцелуй в кабинете все еще стоял между ними, но уже не как мягкое послесловие, а как живой, не до конца защищенный факт, на который сверху, почти сразу, упала новая угроза. Ася сидела рядом с Дамиром на заднем сиденье, смотрела на мокрую дорогу за окном и чувствовала губы так ясно, словно поцелуй продолжался где-то под кожей, хотя руки уже лежали спокойно, телефон молчал, а между ними снова были документы, флешка, чужой доступ и та старая сеть преступления, которая не давала им даже нескольких минут простой человеческой тишины.

Дамир тоже молчал, но его молчание было другим. После звонка Грановского он снова собрался в жесткую, опасную форму: плечи напряжены, взгляд неподвижный, телефон в руке, сообщения короткие, почти рубленые. Но теперь Ася уже видела не только внешнюю сталь. Под ней оставалось то, что случилось в кабинете. Не исчезло. Не было отменено звонком. И, возможно, именно поэтому молчать рядом с ним стало еще труднее: раньше молчание можно было считать частью расследования, частью брака, частью осторожности. Теперь в нем постоянно проступало то, что они оба только что выбрали и не успели даже понять, как с этим жить.

Ася несколько раз хотела сказать: “Я не жалею”. Потом решила не говорить. Это прозвучало бы так, будто она заранее оправдывается перед будущим страхом. Она не жалела. Это было достаточно. Дамир, возможно, тоже не жалел — она помнила его слова, его губы у костяшек ее руки перед выходом, короткое “не позволю”. Не позволю им украсть это. Но враги, как выяснялось, не спрашивали разрешения. Они лезли в дороги, в банки, в семейные фотографии, в флешки мертвых, в сообщения, в доверие, в саму возможность живым не быть только продолжением чужих преступлений.