Книга Брат подруги. Назови меня своей, страница 37 – Мария Абдулова

То есть выбора у меня нет, да?

Ошеломлённо хлопаю ресницами и подчиняюсь, присев на краешек. Тамерлан следит за каждым моим действием, не моргая, словно хищник на охоте, и мои щёки от столь пристального внимания начинает заливать смущением.

— Почему?

— ...

— Почему ты плакала?

Его энергия давит, как гранитная плита, и сразу становится предельно ясно - отвертеться и сменить тему не получится. Он попросту мне это не позволит.

— Эм... Это пустяки, Тамерлан Заурович, честно.

— Пустяки? Ты не из тех кто расстраивается по пустякам, Ласточка.

— Откуда вы знаете?

Вопрос вылетает у меня, прежде чем я его осознаю, но сказанного уже не вернуть.

— Я не слепой, к тому же имею жизненный опыт и в силах отличить белое от чёрного.

— Тамерлан Заурович... - вздыхаю, опуская глаза на свои ладони на коленях. - Это, правда, неважно.

— Я не спрашивал важно это или нет, я спрашивал о том, почему ты плакала.

Ну, зачем? Зачем ему знать? Ведь то, что со мной сегодня произошло, действительно, пустяк для него. Вот расскажу я ему и что дальше? Снова услышу смех и снисхождение, как от его сестры? Да и, в целом, какая ему разница? Мы же по факту, как бы, конечно, не хотелось обратного, чужие друг другу люди. Это я в него по уши влюблена, а он-то...

— Причина, Маруся, - твёрдо, без шанса на утайку. - Сейчас.

Вскидываю взгляд на него и... И сдаюсь. Снова, да.

А что поделать, если с ним я абсолютно безвольна? В обычной жизни и с другими людьми могу быть упряма, как стадо баранов, но стоит только оказаться в непосредственной близости от него и всё, пиши пропало. Да и разве таким мужчинам в чём-либо отказывают?

Рассказываю всё, решив будь что будет.

Посмеётся, как Алана? Хорошо, я приму и смогу это пережить. Наверное. Поймёт, что зря потратил время на этот разговор? Тоже приму. Попросит его не отвлекать такими глупостями? Ну, что ж, этого и требовалось ожидать.

Вот только чем больше я рассказываю, тем дольше ничего не происходит. Тамерлан слушает внимательно, не перебивая, из-за чего меня буквально прорывает и рассказываю даже то, что не относится к моим сегодняшним неудачам. О том, как тяжело совмещать всё то, чем занимаюсь изо дня в день, чтобы выжить, как вижу то, как устаёт мама и как хочется облегчить ей жизнь, как стараюсь мыслить о будущем позитивно, но порой в тяжёлые дни тянет бросить всё и спрятаться от всего мира. А когда до меня, наконец, доходит, что понесло не в ту степь и что в целом Баграев не просил изливать ему душу, смущённо замолкаю на полуслове.

Он же и не думает меня упрекать или выказывать недовольство, по-прежнему серьёзно и пристально смотрит, а потом и вовсе в беспрекословном тоне произносит:

— С завтрашнего дня у тебя неделя оплачиваемых отгулов, а лучше две. Я дам знать управляющему. Отдохни, как следует, и это не обсуждается, - пригвождает, заметив ростки протеста во мне. - Я не пущу тебя на работу, пока не буду полностью уверен в том, что ты высыпаешься и хорошо себя чувствуешь. Насчёт остального - решим. Теперь ужин. Приятного аппетита.

Оцепенело моргаю, сглатываю, пытаясь найти слова, только где же их взять в такой ситуации? Я ведь не привыкла к такому. С самого рождения обо мне заботились только бабуля с мамой и мы всегда делали всё сами, проблемы решали сами, невзгоды переживали тоже самостоятельно, полагаясь лишь на себя и друг друга. С нами рядом никогда не было крепкого мужского плеча, на которое можно было бы опереться, чтобы выдохнуть, или поплакаться о несправедливости жизни. Мы сами себе были этим самым плечом. И сейчас я растеряна максимально, одновременно и тая от проявления внимания и этого незнакомого мне ранее мужского твёрдого "решим", и напрягшись из-за него же.