Книга Бродский, Басманова, третий, страница 96 – Рамиль Халиков

Вот и договорились — даже растерялась от легкости, с которой пришли к согласию. Знала, что нравится Бобышеву — и все же готова была ко всему, даже к оскорбительному отказу.

— Вы уверены? — переспросила со значением.

Давала понять — она приедет не к Шейниным, и не к каким-то там лыжникам… Она приедет к нему. И будет с ним до утра. Собеседник ответил не сразу.

— Марина, я уверен, — заговорил, наконец, Дмитрий, и вдруг закашлялся; не без труда подавив приступ, добавил: — Вот только в городе меня уже не будет. Да и от станции вам придется добираться самой. Записывайте адрес…

Твердо вычерчивая в блокнотике грифельным карандашиком еще один важный адрес своей судьбы, вслушиваясь в его напряженный голос, понимала: Бобышев все же в сомнениях. Пожалуй, даже напуган. «Придется добираться самой»… Словно давал понять: что бы ни случилось дальше, после того как сойдет с электрички, — это будет ее и только ее решением.

5.

На вокзале оказалась поздно. Долго сидела в зале ожидания, готовясь к последнему шагу — нырнуть в электричку до Комарово, а там и Бобышев. Ехать ли? Оставаться? С некоторым удивлением посматривала на посетителей Финляндского вокзала, тех странных людей, что не сидят в этот час у столов, покрытых белыми скатертями, не дорезают торопливо салаты, не провожают громогласно год уходящий, заливая смех шипучим шампанским.

Но ведь и сама из таких.

Вспомнилось, как выходила из квартиры, оставляя за спиной не просто очередные двенадцать месяцев, но и целый кусок жизни. Как запихивала в сумку, нервно, с каким-то отчаянием, Лившица — и томик упирался, как живой. Уже в прихожей подошла мать, мягко, настойчиво заглядывая в глаза. Не отвечая на вопросы, Марина смотрела в зеркало — и не в свое отражение, но матери. «Мы, твои родители, имеем право знать, где и с кем ты будешь праздновать!» Несмотря на твердость интонаций, это все же звучало как просьба.

До последнего не хотела никому говорить.

Не хотела, потому что все еще не была уверена, решится ли, поедет ли к Бобышеву вообще. Потому, наконец, что это выглядело бы уступкой настойчивым уговорам матери порвать с Бродским. А Марина не хотела бы выглядеть столь низко, пошло — даже в глазах той, которая была бы этому только рада.

«С Бобышевым. На даче. В Комарово», — ответила, наконец, тяжело роняя каждое слово. Во взгляде родительницы блеснула радость, прозвучало неуместное: «Спасибо!»

Обожгло этим словом: словно влепили пощечину. Спасибо — за что? Маман собиралась что-то добавить — Марина, не слушая, жалея, что проговорилась, выскочила за дверь.

И вот — жесткая скамейка вокзала. Сидела, пока усталый женский голос не объявил очередную электричку на Выборг. И не просто очередную — последнюю из тех, что оставляли шанс добраться до Комарово хотя бы к новогодним курантам; здесь-то и поставила точку в мучительных размышлениях — к Бобышеву все же поедет.

В гремящем на стыках вагоне было пусто — помимо Марины, лишь двое решились ехать в последнем часу уходящего, 1963 года. Часть пути предстояло проехать по новой территории, отбитой в войне у финнов: Куоккала, Келломяки… Через пару сидений сонно мотал головой мужчина в пыжиковой шапке — человек настолько серый и невзрачный, что взгляд мимо него сквозил особенно легко. Еще через несколько диванов сидела женщина лет сорока — и вот от нее-то было не отвести глаз. Вязаная розовая шапочка, розовые очки и под ними — издевательски розовый нос, куда розовее ее бледных, и, казалось, искусанных губ. Марина смотрела почти завороженно — на буйство розовых оттенков, словно бы воюющих друг с другом на лице пассажирки. Не замечая постороннего взгляда, та горестно и осуждающе смотрела перед собой, казалось, проматывая в уме неприятную вечернюю сценку.