Книга Бродский, Басманова, третий, страница 93 – Рамиль Халиков

— Но ведь мой близкий — это ты? Предлагаешь действовать, не считаться даже с тобой?

— Наконец-то! Наконец-то ты стала меня понимать. Я всегда буду пред тобой в двух лицах — как близкий и как творец. Сегодня в беседах ты честно пыталась меня поддержать, но поддержать как любимая, весь вечер о житейской выгоде… А должна — как творец творца. Понимаешь?

Но она сказала, почти выкрикнула:

— Иосиф… И все же — пригнись! Отойди в сторонку. Сделай то, что велят.

— Да, милая, да… — ответил устало. — Я всю жизнь убиваю в себе обывателя, надеясь тем самым пробудить в себе творца. Выдавливаю по капле. И если ты вдруг поможешь, подкинешь яда, чтобы вытравить мое гнилое нутро — разве это будет так уж плохо? Убей во мне обывателя, дай мне бессмертия…

— А если, тот, второй в тебе, будет умолять — не делай этого?

— Ну конечно же будет! Ты и не представляешь, как сильно во мне это второе, гадливое, обывательское «я». Но если тебе станет ведомо, как легко и быстро меня обессмертить, — он вдруг ухмыльнулся, — сделай это! Сделай не задумываясь, как бы ни было мне больно.

Последняя его фраза нахлынула на нее резко, волной; она задохнулась, хотела возразить — но к остановке подошел очередной номер.

— Вот, вспомнил, — ежась от ветра, сказал он. Произнес это, будто отстраняясь от темы беседы. — Почему «стишки»? Это все от Мандельштама. Он свои вирши так называл. Помнишь, тогда, во Пскове? Кажется, вдова его обронила, и мне это ужасно понравилось…

Кивнув, вошла в транспорт — качнулась от нахлынувшей дурноты. Затем покачнулась вновь, когда автобус тронулся. Стояла, крепко держась за поручень, смотрела в заднее стекло, как в прошлое: Бродский вскинул руку в прощальном жесте.

На следующий вечер Марина позвонила Иосифу узнать, как прошел первый рабочий день. Насторожилась, когда он с ходу перевел разговор на другие темы, заговорил вдруг о новой поэме — не спал всю ночь, писалось удивительно хорошо… Слушала его со все возрастающей тревогой — писал всю ночь? Но ведь с утра на работу. Когда, перебив, спросила прямо, тяжко вздохнув, ответил:

— Марина, нет… На эту вашу автобазу я не поехал. — И почти умоляюще. — Я ничего не могу, кроме писания стихов. Ночью я осознал это окончательно.

Сказал, как будто вынося не подлежащий обжалованию вердикт — нет, он им не поддастся. На работу — просто чтобы уйти от преследования властей — устраиваться не будет. Замерла, переваривая информацию. Пытаясь понять контуры его нового будущего — и своего, наконец. Молчал и он. Беспомощно спросила:

— И что же теперь будет?

И, конечно, этот вопрос в последние дни задавала не она одна.

— Есть один гениальный план! И это тоже не телефонный разговор… Заглянешь ко мне на выходных? Например, в субботу. Да?

Марина молчала, раздумывая. Поняв по-своему, он торопливо добавил:

— Родителей не будет.

4.

Войдя в его крошечную комнатушку, от неожиданности остановилась. Иосиф никогда не отличался склонностью к порядку, но увиденное было чересчур даже для него. Дверцы шкафа в беспорядке разверзнуты. Открыты ящички стола с осыпавшимися к подножию белыми листами. В комнате будто проводили обыск — но единственный, кто был сейчас так нетерпим к неприкосновенности вещей, так это сам хозяин. На кровати Иосифа лежала дорожная сумка, ее распахнутый зев взывал к дороге — и это хоть как-то объясняло поднятый переполох.