Книга Бродский, Басманова, третий, страница 91 – Рамиль Халиков

— Сравнение с йогом мне кажется не совсем уместным.

— Почему?

— В чем твоя аскеза?

— В этом, Марина, вот в этом всем! В работах: хорошей нет, а другой ты сторонишься, потому что она банально мешает. В вечной нищете, в невозможности пригласить любимую в нормальное кафе, а не в такую вот забегаловку… В противостоянии толпе, которая тебя не понимает, и возглавляют которую даже не Лернер, нет, а твои собственные отец и мать. Толпе, на задворках которой ты можешь иной раз заметить недоуменные лица твоих друзей, и даже — да-да! — лик любимой…

Хотела возразить, он требовательно поднял руку:

— Ты идешь своим путем — но есть общество, которое его не приемлет, которое не принимает тебя самого, периодически награждая увесистыми пинками. И вот здесь-то начинается самое главное, Марина! В каком-то смысле важно уметь принимать эти пинки… Принимать если и не с достоинством, так хотя бы терпеть. Уметь не уворачиваться от них — важная составляющая самого пути. И я принимал. Терпел гнев отца, вечное недоумение матери по поводу придурка-сына. Я терпел — и в каком-то смысле именно терпение сделало меня тем, кто я есть сейчас! А теперь я боюсь, Мэри, откровенно боюсь, что судьба просто преподнесла очередное испытание из этого же разряда. «Трутень», «тунеядец», толпа разгневанных комсомольцев предо мной? Но, возможно, это и есть решающее испытание на моих дорогах! И следовательно, этот вызов мне следовало бы принять с достоинством, не пытаясь увернуться, как ты настаиваешь. И ведь не тюрьмы я боюсь, нет! Только обрел уверенность на своей тропе — и боюсь поскользнуться, слететь с нее кубарем к чертовой матери! Устроиться на работу? С практической точки зрения это верно — если есть работа, не будет и суда! Но вдруг я все же прав? Что если я совершаю роковую ошибку? Не наступаю ли я на горло собственной песне, когда принимаю решение укрыться от суда на той чертовой автобазе? Я ведь и делаю это, лишь бы потрафить — и гонителям, и друзьям…

— Но ведь ты сам сказал, что это метафизика! Поле, где все зыбко, где нет и не может быть ничего ясного.

Он ожесточенно постучал себя ладонью по лбу:

— Да-да, конечно же, я не могу быть до конца в этом уверен. Вот, озвучил, выразил сокровенное… Пока говорил, казалось — вот она, правда, как есть. Но прозвучало последнее слово — и самого уже грызет червь сомнения по поводу сказанного. Да еще какой, этот зверь прямо рвет изнутри. Как можно быть уверенным в этих мыслях? Никак! Йог чувствует, но не видит Бога. И не увидит, пока не сольется с ним… А до того момента — что Бог, что помыслы о нем, все едино, все сливается в одно пятно. И проверить можно лишь собственной судьбой, как говорится, опытным путем. Обсудить даже не с кем, я ведь как йог: только высунись из пещеры, молви словцо, скажут — идиот. Вот сидели мы в кафе, смотрю на тебя, и понимаю — мне и объяснить-то это кому-либо трудно. Даже вот сейчас, с тобой. Я говорю тебе — той, ближе которой нет. Которая так меня понимает — и все равно вижу в глазах тень недоумения! Вижу эту тень — и сам начинаю сомневаться в сказанном. Ведь кто тебе это сейчас вещает? Человек, довольно-таки уверенно стоящий на учете в психдиспансере!

Он резко встал, повернулся к черной воде.

— Иосиф, мы должны, обязаны остаться на прежних позициях, — говорила, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Завтра тебе на работу. Поработай хотя бы пару месяцев.