Книга Бродский, Басманова, третий, страница 77 – Рамиль Халиков

Следом, вспышкой сознания, вспомнился и собственный визит к Дмитрию. Легкий приступ паники, когда распахнулась дверь, приглашая в омут — и мужской профиль в проеме. Это было мерзко, мерзко — но и ново для нее, возбуждающе. Вновь пережила, прочувствовала эту легкую, для Бобышева, свою доступность: лишь на расстоянии вытянутой руки.

Как же давно это было!

Звонок раздался в условленное время. Подав матери предостерегающий знак — я сама! — выждав театральную паузу, открыла дверь. Бобышев шагнул через порог уверено, вальяжно, будто бывал здесь и ранее. Протянул букет нейтральных цветов — желтые соцветия, голубые. Купил, чтобы подчеркнуть, должно быть, дружеский статус визита, — вот тут-то и сделала шаг назад. Отступила, равнодушно оглядывая бутоны, руки сцеплены за спиной. Вот так, все правильно — она будет холодной, закрытой. С удовольствием отметила, как растерялся Бобышев, как замешкался с одеждой. Да и самой казалось, будто смотрит с враждебностью. Невольно кинула взгляд за спину, словно прося помощи — из глубин квартиры к ним рванулась маман. Благодарно улыбаясь, уже вытягивала руки к букету:

— Спасибо, спасибо вам огромное!

Лишь она демонстрировала радушие к визитеру. И радушие даже чрезмерное: принимая цветы, смотрела не на бутоны, но на дарителя, словно пыталась разглядеть повнимательнее, запомнить его лицо. Мешая раздеваться, засыпала его вопросами. Бобышев чувствовал себя не в своей тарелке. Марина понимала сложность его ситуации: с одной стороны, молодая хозяйка будто не рада. А с другой — ее мать ведет себя так, словно он прибыл на смотрины…

Впрочем, атака пожилой женщины продолжалась недолго — потолкавшись для приличия в прихожей, родительница деликатно их покинула: «цветы любят влагу, медлить нельзя!» Где-то в глубинах квартиры яростно зашумела и тут же стихла вода. Ну а после в помещениях установилась абсолютная тишина — яркая, отчетливая, словно они остались вдвоем.

Только тут наконец гость избавился от модного плаща-пыльника, оставшись в щегольском костюме. Окатила его наряд усмешливым взглядом, и тут же потушила интерес, смотрела на Дмитрия взглядом отстраненным — как смотрят на назойливого просителя, да еще умудрившегося заявиться не в назначенный час.

— Простите за маму. Она иногда бывает навязчивой. Нам — туда.

За маму? Визитер, кажется, удивился. Проследовал по коридору в направлении немого взора хозяйки. Марина шла следом, как конвоир, и, думается, он вполне ощущал на спине холодок ее взгляда.

Дальше ее план — быть холодной к визитеру — покатился под откос. Потоптавшись в зале — еще не схлынула скованность первых минут визита — гость шагнул к овальному столу, провел по поверхности рукой, будто выискивая пыль. Бросил взгляд за высокие окна. Он словно пытался разглядеть ее мирок, но глазами Бродского-художника — ту огромную, с картины, комнату с бледным силуэтом женщины, стол, к которому свисает пауком бумажный абажур.

Но более, кажется, его интересовало другое — чего на картине Иосифа изображено не было.

А именно, ее жилой уголок, что находился справа от входа, в углу, под аркой — пол чуть приподнят, на манер домашней эстрады. Там — аккуратно заправленная постель. Письменная тумба, выстланная зеленым бархатом покрывала. На ее поверхности — старинное гусиное перо, при этом ослепительно белое и будто бы пронзающее острием угол стола. Осматривая свой жилой уголок вместе с Бобышевым, оценивая привычную картину заново, Марина не без удовольствия отмечала отпечаток цветовой бодрости, от него исходящий — словно мебель была не расставлена, а нарисована, и рисунок еще свеж. Коричневый стеллаж: верхняя часть торопливо заставлена, а точнее, закрашена штришками книг, нижняя же отдана под рисунки. Томики навалены как попало, в то время как в папках с изображениями царил строгий порядок — словно части стеллажа принадлежали двум разным людям.