Книга Бродский, Басманова, третий, страница 74 – Рамиль Халиков

— Донесли, что вы ходили с Джозефом в Эрмитаж.

— Да, — отвечала сухо.

— На кого-то конкретно?

Пожала плечами:

— Просто так.

— Вам, насколько знаю, нравятся малые голландцы?

— Не только.

Она пришла от Иосифа — к нему. Пришла открыто и где-то бесстыдно. Было бы неуместно сейчас говорить о Бродском — и о времени, которое ему отдавала. Бобышев, кажется, не понимал — а она не знала, как ему дать понять.

— И как вам картины Джозефа? Видели, конечно… Несомненно, под вашим влиянием он и стал рисовать. Мы уж боимся, не бросит ли стишки.

— Мы — это кто?

— Друзья.

— Шутите, конечно. Нет, не бросит, — сказала Марина. — А его художества…

Одернула себя — желания рассуждать о нем не было совершенно.

— Нет, вы это напрасно. На днях Джозеф показывал мне картину. Удивительная. Просто поразительное полотно!

Сразу поняла, какую картину имеет в виду. На ней нарисованы были двое, Марина да Иосиф, в ее танцевальной комнате.

— Двойной портрет. Мужчина. И женщина. Стоят в комнате, овальный стол, абажур бумажный. Она смотрит в сторону, он же — на нее. Его лица не разобрать, но это, конечно, Джозеф. А вот женщина…

— Понравилась? — спросила, как бы равнодушно.

— Волшебная. Ее лицо в полумраке, тонкая фигура, но особенно губы… Я бы сказал, что пережил момент высокого искусства. Увидел ее — и вдруг необыкновенно ярко захотелось поцеловать.

Спросила со смешком:

— Полотно?

— Ту, с которой она была списана. — Осторожно скосил взгляд на Марину. — Хотя, признаться, видел ее и прежде — и такого желания не возникало. Надо отдать Джозефу должное: он сумел передать самую суть женщины, тот волшебный исток, с которого она начинается, — но который виден не всякому. Да, определенно, он смог!

Смольный стоял в лесах, легко поднялись на самый верх. Не смотрела и в сторону спутника, но ощущала — Бобышев рядом. Близко, куда ближе, чем тогда, в квартире… Шарахался от нее, а тут, того и гляди, накинется сам.

— В планах было построить еще одну колокольню, много выше собора, — сказал Бобышев. — Было бы самое высокое здание Европы. Но Растрелли отказался от своего замысла.

— А выше и не надо, Дмитрий.

— Почему же?

— Часто бывает, что голова в облаках — и мы не замечаем того, что рядом. А ведь достаточно лишь протянуть руку.

Бобышев вновь взглянул на нее со смятением, с той опаскою, с какой смотрел в квартире. Через раскрытое окно пролез вовнутрь нефа, под купол, и вот уже идет по широкому карнизу, щедро помеченному птичьим пометом, над опасной глубиной.

— Ящики! — показал куда-то вниз.

Преодолевая головокружение, взглянула: действительно, перед аналоем — штабеля заколоченных ящиков.

— Что это?

— Сокровища Эрмитажа, полагаю. Это помещение используется под склад.

Фразы изрекал с каким-то надрывом, смотря вниз совершенно без страха. Марина поглядывала на него с тревогой, как смотрят на мужчин, когда опасаются их безумств.

— Возвращайтесь, Дмитрий! Возвращайтесь. Устала от высоты. Вернемся к земле.

Спускались в молчании, будто там, наверху, между ними что-то произошло.

— Знаете, Марина, взять эти ящики. Лежат в каком-то соборе, глухие, забитые гвоздями, сваленные в штабеля. Но иные — лучше и не открывать.

— Почему же?

— Ты забиваешь что-то в себе гвоздями, ты как ящик… И лучше других понимаешь — лучше бы и не вскрывать.