Онлайн книга «Бродский, Басманова, третий»
|
— Какой же? Ахматова все молчала, и с дрожью в голосе Марина вынуждена была повторить: — Какой же? — Предположим, вы бы решились… Вы не решитесь, надеюсь, но предположим. Ведь что самое гадкое в этой ситуации? Мы не знаем, сможет ли Иосиф оправдать представленный ему шанс. Не сломает ли его ваш поступок? Энергия боли, которой вы его одарите, должна найти выход в стихах, но у слабых она уходит в колени — они начинают вытирать ими полы, и тогда уже им не до стихов. Если Иосиф окажется слаб, с этих колен ему уже не встать до конца жизни. — И решительно закончила: — А поэтому, Марина, не соглашайтесь! Не соглашайтесь со старухой. Господи, какую же дурь я вам несла в эти дни! Несмотря на все старания, портрет Ахматовой не удался. Заканчивала его Басманова уже успокоившись, смирившись с тем, что чуда не произойдет. Анна Андреевна внимательно рассмотрела итоговый результат, одобрительно улыбнулась себе бумажной, но так ничего и не сказала. Не оценив художеств, она вынесла вердикт портретисту — и это запомнилось: — А я ведь вас немного изучила, поодаль, из кресла своего. По-своему срисовала для своей памяти. И вот что скажу: вы ведь совсем непростая… Совсем! — Как это понимать, Анна Андреевна? — Вы этакая девочка со звездой в голове. Иосиф — он ведь тоже не без звезды. Но его звездочка — перед ним, мерцает в небесах, и имя ей — поэзия. Да. Дойдет ли он до нее или нет, но она есть, сияет… Сияет так, что видно и со стороны. А у вас, Марина, звезда — в вашей собственной голове. И что это за свет, куда он вас заведет — не скажет, пожалуй, никто. На следующий день они с Иосифом оказались в гостях на одной из тех странных квартир, в которых бываешь лишь раз; едва войдя, понимаешь, что больше сюда не вернуться. Стол был отменный, встречали их, конечно же, водкой, а после вышли на осенний балкон, — вдвоем. Иосиф курил, выуживая дымовые патроны из узкой красивой пачки с латинским буквами, подаренной ему совсем недавно. С наслаждением осматривал — сигарету ли, руки ли свои: во хмелю любил их разглядывать. В голове у Марины все вызревало странное слово, прозвучавшее в глубинах жилища Ахматовой, и на которое та откликалась с охотой. Вспомнила: — Домашние почему-то кличут ее Акумой. Что это за слово? — Дьявол! Ося ответил вмиг, не задумываясь, но с ухмылкой — прозвучало будто бы в шутку. — Нет, ты серьезно? — Еще как, — он обдал ее смесью дыма и перегара, — с японского это «дьявол», «злой дух». Кстати, так ее прозвал третий супруг, — тот самый, что не вполне муж. И, знаешь, прозвище пришлось ей по нраву. Разумеется, взывать к духу того демона позволено лишь в самом ближнем кругу. — Тогда уж дьяволица. — Как? — Дьяволица, а не дьявол, — сказала Марина. — Такой перевод будет вернее. По возвращении к столу Марина осталась одна: Осю забрали в соседнюю комнату — «подальше от еды, поближе к свету» — читать «свеженькое». Безымянный сосед по скатерти пытался склонить к общению — остались чуть ли не вдвоем, — она же отвечала рассеянно, невпопад: не отпускали думы об Ахматовой. Все повторяла про себя подслушанное слово — Акума, — все немо вертела его на языке. И конечно, в тех мыслях Марину неудержимо влекло к речам искусительницы — поднимала их в памяти, вновь и вновь обжигаясь сказанным; думая о ней, впрочем, с каким-то даже восхищением: «Вот же дьяволица. Истинная дьяволица!» |