Книга Бродский, Басманова, третий, страница 61 – Рамиль Халиков

Из Марины все же вырвался тот подавленный было стон:

— К чему же так упорно твердить об этом, Анна Андреевна?

— Не желая продолжать спор, все же останусь при своем мнении: счастливые не пишут стихов, — Ахматова говорила твердым голосом. — Счастье, повторюсь, убивает поэтический дар. А горе, напротив — возвышает, дает голос. Хотите осчастливить поэта — дайте ему повод что-нибудь оплакать.

— Повод к горю? Но я не смогу зайти так далеко, это не в моих силах. Ведь я человек!

— Вы человек. А он поэт. Жизненная горечь — плоть поэзии, она нужна стихотворцу, как собаке мясо, без нее стихов не бывает. И поэтому — не то чтобы осознанно, нет, скорее, даже не подозревая этого — истинный поэт всегда выбирает тропу страданий. Он нащупывает ее неуверенной стопой, пьет, дерется, блудит, причиняет боль себе и близким… Все для того, чтобы в один момент очнуться, ужаснуться, упиться чашей своего страдания — да и воспеть его в рифме.

— Анна Андреевна, прошу вас, оставим. Я дорисую и уйду. Никогда с вами не соглашусь.

Ахматова помолчала, сдержанно кивнула:

— Оставим, Марина… Скажу больше, согласиться с моими словами — это как в одно мгновение сойти с ума. И знаете что? Не соглашайтесь! Вообразите только, что будет, если мысли мои лягут вам в сердце, и вы вдруг решитесь им следовать. Иосиф вас возненавидит и отринет навсегда. Толпа будет проклинать. Когда окажетесь перед зеркалом, вам захочется отвернуться — настолько ненавистным покажется собственное лицо. Уже при жизни ваше имя впишут в историю — низкими словами, самыми темными буквами, какие есть. Вам не суждено будет ни отмыться, ни оправдаться. Возможно, до конца жизни вы будете жить в отдалении, уединении, почти изгнании, не имея права сказать ни слова в свое оправдание. Да, ни слова. Какое-то время, вы, впрочем, будете тешить себя надеждой, что настанет час, и вы явите миру свою собственную правду. Но это будут пустые мечты. Ведь что же вы им скажете? Я изменила любимому с лучшим другом, чтобы он, наконец, начал писать стихи, достойные величия?

— С лучшим другом? — встрепенулась Марина. — Почему вы об этом сказали?

Будто не заметив восклицания, поэтесса продолжала:

— Да вас поднимут на смех! Это — толпа, чудище тысячеглавое. Они проглатывают стихи, но так же охотно проглотят и тех, кто встает на их пути к стихам. Толпа и поэта проглотит — не подавится. И в ее глазах, право, лучше быть шлюхой, чем посмешищем!

Чуть подавшись к Марине из своего кресла, старуха вещала глуховатым, но полным ясности голосом:

— Поймите, вокруг вас — обычные люди, чернь. Я не люблю это слово, почти не употребляю, но иногда оно весьма к месту. Они не смогут ни понять вас, ни оправдать, поскольку сами на вашем месте никогда бы не решились на подобное. Для них такое поведение просто немыслимо. Homo vulgaris, человек обыкновенный, еще в состоянии оценить стих, конечное творение, поэтическое блюдо. Но секретов изготовления, его ингредиентов ему, конечно, лучше не знать.

Лицо Ахматовой помрачнело.

— Но что хуже всего, есть вопрос, на который мы не сможем ответить — а ответ на него исключительно важен. Вопрос, который, вам и в голову сейчас прийти не может. А если бы задали — боюсь, я не смогла бы дать вам ответ. И это вопрос, что ставит под сомнение все, о чем я вам давеча наболтала.