Книга Бродский, Басманова, третий, страница 111 – Рамиль Халиков

Вдруг вспомнилась Ахматова. Бесплотная тень старухи словно возникла рядом, кивая сединами далеким голосам — ну что я говорила? Ссылка? Не тюрьма же. Деревенская изба, труд, свежий воздух — все это пойдет только на пользу. Раненое сердце? Ах, увольте. Вы даже не представляете, какие стихи начинает писать поэт, когда кровоточит в груди… «Гадина», — подумала Марина. Есть разновидность слов, которые никогда бы не произнесла вслух, даже в одиночестве — но которые в минуты гнева так было приятно повторять и повторять про себя. «Сука. Истинная сука». Невольно улыбнулась, представив как бросит фразу в ее величавую физиономию — скажет ли? но думать приятно! — и как у той вытянется лицо.

В комнату вошла мать.

— Ты чему улыбаешься?

Из приемника все еще хрипел, сквозь шумы, далекий осуждающий голос: «…преследование Иосифа Бродского хорошо выявляет, на наш взгляд, саму сущность тирании!» Подойдя ближе, маман резким движением выключила устройство. В тишине ее слова прозвучали особенно веско:

— Я его не особо жаловала. И тем не менее — твоя радость тут абсолютно неуместна.

— Да, мама. Извини.

Марина встала, поспешно направилась к выходу, чувствуя, как родительница смотрит вслед недоумевающим взглядом: вот и она присоединилась к хору осуждения.

4.

В начале марта еще чувствуется какая-то зимняя хворь, сырость, желание запахнуться в пальто поглубже. Стояла поодаль, в тревоге, чувствуя отчаянное одиночество, какое бывает, когда отделена от людей, и не смеешь ни приблизиться к ним, ни заговорить. Смотрела на здание, в котором судили сейчас Бродского и где все будто замерло. Словно в сельском Доме культуры запустили фильм, но у киномеханика забарахлил проектор — и картинка встала. Тяжело, недвижимо висела на петлях светло-ореховая дверь с отполированной медной ручкой, но людей — ни входящих в нее, ни выходящих — не было. Миг времени — невыносимый, и глазам было больно смотреть на застывшее во времени строение Фемиды. Что, что там происходит?! Наконец, дверь распахнулась, вышел человек — и одновременно кто-то тронул за рукав. Нервно, резко обернулась, почти готовая вскрикнуть.

— Ты?!

— Я…

Перед ней стоял, конечно же, Бобышев. Впрочем, почему конечно же? Как он ее нашел?

— Спрашивал у домашних, — пояснил Дима. — Матушка была приветлива, но и представления не имела, где бы ты могла быть. А мне стало вдруг ясно, где искать.

Последнюю фразу произнес с легкой укоризной — он ее ищет, а она снова у Бродского. Отвернулась от него, тем же резким движением. Кажется, совсем не была ему рада.

— О безумие поступка, который — и ты это понимаешь — ты совершал бы вновь и вновь, — сказал вдруг Дмитрий.

Марина вздрогнула.

— Что?

— Судят его, а преступники — будто мы с тобой. Как так вышло, Марина? Разве любовь может быть неправой?

И было что ответить, но сдержалась, промолчала.

Он же смотрел туда, на здание суда, почти с ненавистью — и сплюнул под ноги, но неумело, по-интеллигентски. Отер остатки слюны с губы, шумно выдохнул. Вздохнула и она:

— Дима. Не надо так. Он под судом.

— Он?! — чуть не задохнулся от возмущения. — Под судом? Да пойми же, это не он под судом — а мы… Мы с тобой! Он-то спрыгнет, ловко вывернется, может даже выгоду из своих злоключений получит. А мы с тобой этой вот комсомолией прокляты навеки.