Онлайн книга «Бродский, Басманова, третий»
|
— Что он здесь делает?! А впрочем, о чем это я спрашиваю… О чем я спрашиваю! Он-то теперь на своем месте! Успел вытеснить друга! Тут иной вопрос нужно задавать: что здесь делаю я?! Бобышев растерянно переводил взгляд с Иосифа на Марину, как бы спрашивая девушку — может, все-таки помочь? — Этот человек как черная дыра, пойми, Марина! Чудовище в облике черной дыры! Бобышев не выдержал: — Твои отсылки к космическим феноменам не смогут поставить под сомнение тот факт, что мы с Мариной любим друг друга! Стало невыносимо, что так не к месту заговорили о любви. — Хватит! Уходите прочь, оба! Сейчас же! Видеть вас не желаю. Заскочила в квартиру, хлопнув дверью. Постояла, к ней прислонившись — набежали слезы, по-школьному вытерла рукавом. Подошла мама, вопросительно взглянула — ты в порядке? Марина торопливо провела руками по лицу, оттирая оставшуюся влагу, мельком переглянулась с зеркалом и побежала в зал — вдруг захотелось видеть их снова. Обоих. В нетерпении стояла у окна — неужели ушли? Но нет. Вот появились, перебежали согласной трусцой улицу, двинулись по тротуару, не оглядываясь на ее стекла. Удивилась, почти негодующе — мужской спор прекратился, шли рядом, как два закадычных друга. Шли, спокойно беседуя, будто и не было меж ними акта смертельной вражды. Бродский что-то сказал, Бобышев улыбнулся, оживленно закивал головой. Словно перепалка на лестничной площадке была лишь мастерки разыгранным перед нею спектаклем. А может и вправду — спектакль? Как бы хотелось, чтобы так и было. Чтобы и сцена на этаже, да и все что прежде, были лишь эпизодами одной безумной пьесы. Сейчас она закончится, и счастливые актеры, взявшись за руки, выйдут на сцену — ловить цветы и аплодисменты… Тихо появилась мать, возвращая к реальности: — Что будешь делать? Марина молчала, фигуры ее мужчин удалялись все дальше. — Митя мне нравится, — веско сказала родительница. — Ты теперь с ним? — Вероятно. Мать удалилась так же неслышно, как и вошла. 3. Это было время псов. Псов, вырвавшихся на свободу, почувствовавших легкость вольницы. Один из них материализовался во вполне конкретное четвероногое: вырвавшись из-под хозяйской опеки, кинулся к ней с лаем. Остановился в метре — с оскаленной, хрипящей, дергающейся мордой. Следом суетливо бежал мелкий человечишко с поводком, услышала сакраментальное: «Не бойтесь — он не кусается!» В голосе, впрочем, было больше надежды, чем веры. Сердце колотилось, но приняла как должное. Знала, что в общественном мнении, в не таких уж и узких, как оказалось, кругах Ленинграда, она выглядит дико. Сидела днем в городском кафе, через пару столов молодая компания, их разговор был отчетлив: — Бродский, Бобышев, Басманова! Три Б! Три Б! Какое выразительное столпотворение второй буквы алфавита на тесной площадке любви! — девушка, чем-то похожая на поэтессу Ахмадулину, задирая подбородок, обнажая хрупкое горло, восторженно всматривалась куда-то вдаль. — Ага, — меланхолично отзывался один из спутников девицы, — три Б. Знаешь, как еще расшифровывают аббревиатуру? — И как же? — Б…дун, б…дун, б…дища. — И кто же такое говорит?! — Ну, говорят… Дева хихикнула: — И каждый, небось, жаждет оказаться на месте одного из этих Б. Один хотел бы славы небесной. Другой не прочь увести девушку у самого Первого Поэта. |