— А тебе я хочу сказать вот что… Когда от нас отвернулся тот, кто должен был
защищать, ты пришел в наш дом простым человеком. Ты не бросал красивых слов. Ты
под дождем латал нашу крышу. Ты купил мне ботинки, когда я ходил с мокрыми
ногами. Ты научил меня работать руками, держать удар и отвечать за свои
поступки. Ты закрыл собой маму и нас от любой грязи. Ты подарил нам дом и вернул
маме ее улыбку.
Антон поднял бокал выше, и из его глаз скатилась одна-единственная, скупая
мужская слеза:
— Спасибо тебе за всё… Отец.
Слово «Отец» прозвучало над затихшей террасой, как выстрел в тишине. Чистое.
Выстраданное. Абсолютное.
У меня перехватило дыхание, слезы счастья хлынули из глаз. Вера радостно
вскрикнула и захлопала в ладоши, баба Агафья прижала руки к груди, шепча
молитву.
Давид замер. В глазах сильного, взрослого сорокавосьмилетнего мужчины,
прошедшего огонь и воду, блеснули слезы. Он медленно поднялся из-за стола,
сделал шаг к Антону и сгреб шестнадцатилетнего парня в свои мощные объятия,
прижав к груди так крепко, как обнимают только родных сыновей.
— Спасибо, сынок, — хрипло, со слезами в голосе прошептал Давид, целуя Антона в
макушку. — Спасибо за доверие. Я никогда вас не подведу.
Они стояли, обнявшись, два сильных мужчины — отец и сын, нашедшие друг друга в
водовороте жизни.
Когда праздник подошел к концу и гости разошлись, мы с Давидом остались на
террасе одни.
Над озером взошла огромная белая луна, сосновый бор укрыла бархатная ночная
прохлада. Давид набросил мне на плечи свой теплый шерстяной плед, встал сзади,
обняв меня за талию и положив подбородок мне на макушку.
Мы смотрели на лунную дорожку на воде, слушая кваканье лягушек и шелест сосновых
лап.
Давид взял мою правую руку, провел пальцем по платиновому кольцу с гравировкой
дубовых листьев и тихо, с невыразимой нежностью прошептал мне на ухо:
— Все мои миллиарды, Лизонька, все мои клиники и земли не стоят и одной слезинки
твоего счастья. Спасибо тебе за то, что ты есть. За то, что спасла меня.
Я повернулась в кольце его сильных рук, подняла лицо и поцеловала своего мужа в
теплые, родные губы.
Мое сердце было абсолютно спокойно. Горе луковое ушло навсегда, растворившись в
прошлом, как дурной сон. Впереди была целая жизнь — долгая, светлая, полная
любви, служения людям и бесконечного счастья.
Эпилог
Прошел ровно год.
Теплый майский вечер укутал Красный Яр мягким золотистым светом заходящего
солнца. Сосновый бор шумел верхушками величавых крон, воздух над озером был
прозрачным, сладким, напоенным ароматом цветущих яблоневых садов, лугового
клевера и дикой мяты.
Я сидела в удобном плетеном кресле-качалке на широкой деревянной террасе нашего
дома. На коленях лежал мягкий кашемировый плед, а мои ладони бережно, с
бесконечным трепетом покоились на заметно округлившемся, высоком животе.
В свои сорок семь лет я носила под сердцем нашего с Давидом общего ребенка —
семимесячного здорового, крепкого малыша.
Когда три месяца назад на ультразвуковом исследовании в нашей же клинике доктор
с улыбкой показал нам крошечное, бешено бьющееся сердечко на экране, Давид —
взрослый, сильный мужчина, державший в кулаке миллиардные активы, — опустился на
колени прямо в смотровом кабинете и заплакал от ошеломляющего, неземного
счастья. Наша поздняя, выстраданная беременность протекала легко, словно сама
природа и Бог благословляли наш союз.
