Двери закрылись. Праздник скрылся внутри.
Я медленно разжал онемевшие, грязные пальцы.
Чугунные прутья забора выскользнули из моих рук. Я отступил назад, споткнулся о
корягу и опустился на колени прямо в пыльную, сухую траву придорожной канавы.
Слезы — горячие, бессильные, позорные — текли по моим небритым щекам, оставляя
грязные дорожки на пыльном лице. В груди стояла глухая, невыносимая пустота,
словно мне вырезали сердце ржавым ножом.
Я потерял всё.
Свою королеву. Своих детей. Свое имя. Свою человеческую жизнь.
Я тяжело поднялся на ноги, ссутулился, пряча лицо в воротник рваной куртки, и
побрел по пыльной обочине прочь от цветущего села. Мои стоптанные ботинки
вздымали серую пыль, солнце жгло затылок, а позади меня гремели аплодисменты
счастью женщины, которую я когда-то назвал своим «луковым горем».
Я уходил в никуда. В вечную, ледяную тьму своего заслуженного забвения.
Первая суббота июня подарила нам тихий, благословенный рассвет.
Летнее утро дышало теплом, напоенным ароматом цветущего лугового клевера, дикой
мяты и смолистой хвои векового бора. Озеро у подножия холма лежало неподвижным
серебряным зеркалом, в котором отражались розоватые утренние облака и верхушки
сосен. В воздухе звенели жаворонки, возвещая начало нового, самого главного дня
в нашей жизни.
Я стояла перед зеркалом в своей спальне.
На мне было свадебное платье из струящегося шелка благородного цвета топленого
молока. Никаких пышных кринолинов, корсетов и вычурной мишуры — лаконичный,
закрытый наряд с длинными рукавами и изящным вырезом на ключицах мягко
обрисовывал мою стройную фигуру, струясь до самого пола. Каштановые локоны были
уложены в мягкую прическу, в которую Вера бережно вплела веточку живых белых
ландышей.
В свои сорок шесть лет я чувствовала себя не просто красивой. Я чувствовала себя
наполненной, исцеленной и бесконечно любимой женщиной.
— Мамочка, ты такая нежная… как весенний цветок, — прошептала Вера, поправляя
подол моего платья. На ней было нарядное светло-бирюзовое платье, а в глазах
блестели слезинки восторга.
В дверь негромко постучали. Вошел Антон. В строгом черном костюме, высокий,
подтянутый, он подошел ко мне, бережно протянув букет из белых кустовых роз,
ромашек и полевых трав, перевязанный шелковой лентой:
— Пора, мам. Гости собрались. Дядя Давид ждет на холме.
Мы не стали устраивать пышных банкетов и ресторанных гуляний.
Наше венчание проходило на вершине холма над озером, в маленькой деревянной
церкви святого великомученика и целителя Пантелеимона — покровителя всех врачей.
Храму было больше ста пятидесяти лет, его почерневшие от времени лиственничные
бревна помнили еще моих прадедов.
Когда мы подошли к резным церковным вратам, Давид уже ждал меня у входа.
Он был в темно-сером льняном костюме и белоснежной рубашке без галстука. При
виде меня его строгое, мужественное лицо озарилось таким ошеломляющим,
благоговейным счастьем, что у меня перехватило дыхание. Он шагнул навстречу,
бережно взял мою руку и прижал к своей груди, где бешено колотилось его сердце:
— Ты прекрасна, Лиза. Ты — вся моя жизнь.
Внутри старого храма царил торжественный, умиротворяющий полумрак. Пахло
пчелиным воском, ладаном, сухими березовыми ветвями и вечностью. В лучах солнца,
пробивающихся сквозь узкие окна-бойницы, танцевали золотые пылинки.
