Итого к доначислению: налог на прибыль, НДС и штрафные санкции на общую
сумму 1 450 000 рублей. Срок добровольного погашения — 5 рабочих дней. В случае
неуплаты — арест всех банковских счетов, имущества и залоговой недвижимости.
Листок выпал из моих ослабевших пальцев на заваленный пыльными бумагами стол.
Один миллион четыреста пятьдесят тысяч. Плюс триста тысяч штрафа за сгнивший
лук. Плюс кредит за новый трактор и дом, который был заложен в банке.
Земля ушла у меня из-под ног. Воздух в кабинете стал густым и тяжелым, как
свинец. Я был банкротом. Полным, абсолютным, раздавленным банкротом. Через пять
дней ко мне придут судебные приставы, опечатают склады, заберут пикап и выставят
этот дом на торги.
Я сидел в полумраке, глядя на гербовую бумагу, и впервые за последние двадцать
лет по моим щекам покатились крупные, горячие слезы бессилия и ужаса. Мое
«луковое королевство» рухнуло, похоронив меня под своими обломками. И спасти
меня из этой пропасти могла только одна женщина в мире. Женщина, которую я сам,
своими собственными руками, две недели назад вышвырнул на улицу с двумя детьми.
Декабрьское солнце стояло высоко над заснеженными крышами районного центра,
заливая город ослепительным, морозным светом. Воздух был настолько прозрачным и
звонким, что скрип снега под подошвами моих сапог казался громким, почти
торжественным.
Я поправила воротник своего темно-серого шерстяного пальто, плотно сидевшего по
фигуре, и взглянула на отражение в стеклянных дверях здания районного суда.
На меня смотрела красивая, собранная женщина. Благодаря травяным паровым
ванночкам и мазям бабы Агафьи кожа моего лица светилась здоровым, ровным
румянцем, без единого намека на былые серые тени усталости. Каштановые волосы
мягкими, блестящими волнами лежали на плечах, слегка припорошенные редкими
снежинками. Легкий макияж подчеркивал глубину карих глаз. Я не пыталась
молодиться или выглядеть вызывающе. Это была спокойная, благородная красота
сорокапятилетней женщины, которая наконец-то сбросила с плеч непосильный чужой
груз.
Внутри здания суда пахло старой бумагой, типографской краской, казенной хлоркой
и пыльным теплом чугунных радиаторов. В длинном коридоре третьего этажа было
душно. Я присела на деревянную скамью у кабинета с табличкой «Мировой судья
судебного участка № 2».
До назначенного времени оставалось десять минут.
Я сидела, положив руки в кожаных перчатках на колени, и прислушивалась к своему
внутреннему состоянию. Там не было ни страха, ни злости, ни той разрывающей
сердце боли, которая душила меня месяц назад на темном чердаке. Была только
чистая, звенящая пустота, готовая заполниться новой жизнью.
В конце коридора послышались тяжелые, торопливые шаги.
Из-за угла буквально вылетел Макар.
Он бежал, на ходу застегивая пуговицы зимней куртки, и выглядел, мягко говоря,
плачевно. Его лицо было серым, одутловатым, под налитыми кровью глазами темнели
глубокие мешки — верный признак бессонных ночей и крепкого алкоголя. Воротник
его светлой рубашки был заметно помят, на щеке темнел свежий порез от бритвы, а
от всей его фигуры за версту разило смесью дешевого табака, мятной жвачки и
застарелого перегара.
Макар резко затормозил перед скамьей, тяжело дыша.
Он окинул меня беглым взглядом, и в его глазах на долю секунды промелькнул самый
настоящий шок. Он замер с приоткрытым ртом, разглядывая мои уложенные волосы,
гладкую кожу, элегантное пальто и спокойные, уверенные глаза. Он явно ожидал
увидеть заплаканную, растрепанную бабу в старой куртке, которая будет бросаться
ему в ноги и просить забрать заявление.
