— Я не злюсь на него, баба Агафья, — прошептала я, с трудом сдерживая слезы. —
Мне просто… так больно. Я боюсь, что действительно ломаю им жизнь.
— Глупости не говори, — строго оборвала меня старушка. — Жизнь им ломал Макар,
когда таскал в дом чужую грязь и врал в глаза. А ты им показываешь, как надо
стоять прямо, когда земля из-под ног уходит. Парень перебесится. Ему просто
нужно дать дело. Показать, что он тут — мужчина, хозяин, а не просто страдалец в
рваных ботинках. Завтра Федор привезет дрова, пусть Антон сам их колет и
складывает. Дай ему почувствовать свою силу.
Она погладила меня по руке, поднялась и подошла к Вере, ласково потеребив ее по
голове.
— Ну-ка, Верочка, иди сюда, поешь картошечки теплой. С солью да с укропом,
вкусная. А ты, Лизавета, ложись спать рано. Утро вечера мудренее. Отогреется
дом, отогреются и души ваши.
После ухода Агафьи мы сели ужинать. Антон так и не вышел из своей комнаты, хотя
я звала его. Вера съела пару картофелин, тихонько забралась под одеяло и уснула.
Около полуночи погода на улице окончательно взбесилась. Ветер выл так, что
старые бревна дома жалобно поскрипывали. Мокрый, тяжелый снег валил стеной,
налипая на крышу толстым, многотонным слоем. Я лежала на своей узкой кровати у
противоположной стены, прислушиваясь к каждому шороху. Сырость медленно
отступала под теплом печи, но на душе по-прежнему было неспокойно.
Вдруг в тишине дома раздался странный, ни на что не похожий звук.
Это был короткий, резкий, сухой КРАК. Словно где-то вверху, под самым потолком,
переломилась толстая кость.
Я мгновенно села на кровати, вглядываясь в темноту.
Звук исходил из угла, где стояла кровать Веры. Я поднялась, сделала шаг вперед,
и в этот момент прямо над моей головой раздался протяжный, тяжелый деревянный
стон. Старая потолочная балка — массивная, вековая матка, державшая на себе всю
тяжесть крыши — медленно, со страшным скрипом начала прогибаться под непомерным
весом налипшего мокрого снега.
Прямо над головой спящей Веры по побеленному дереву балки побежала тонкая,
темная извилистая трещина, из которой с тихим шорохом посыпалась старая сухая
штукатурка и древесная пыль.
— Вера! — хрипло выкрикнула я, бросаясь к кровати дочери. — Вера, проснись!
Назад, быстро!
Балка затрещала снова — громче, отчетливее, угрожая в любой момент рухнуть вниз
и похоронить под собой мою девочку.
Я рванулась вперед, сгребая Веру в охапку вместе с одеялом, и буквально
выдернула её с кровати за секунду до того, как с потолка с сухим шорохом полетел
крупный пласт штукатурки. Он с глухим стуком рухнул прямо на подушку,
разлетевшись на мелкие белые осколки и подняв облако известковой пыли.
Вера испуганно вскрикнула, прижимаясь ко мне и мелко дрожа. Из своей комнатушки
выскочил Антон — растрепанный, в одних штанах, со следами сна на лице. Его
злость и обида мгновенно улетучились, уступив место испугу.
— Мама! Что случилось?! — выкрикнул он, переводя взгляд с нас на потолок.
— Балка трещит, Антон! — крикнула я, увлекая Веру к кухонному столу, подальше от
опасного угла. — Тяжелый снег навалил на крышу, матка не выдерживает!
Потолок застонал снова. Тяжелый дубовый брус, державший на себе всю конструкцию
избы, заметно прогнулся посередине. Трещина на побелке расширилась, из нее
продолжала сыпаться мелкая труха. Было очевидно, что еще один сильный порыв
ветра или пара сантиметров мокрого снега на крыше — и потолок просто рухнет
внутрь, похоронив под собой всё наше скромное имущество.
