Дорога до нашего нового жилья казалась бесконечной. Тяжелый пакет оттягивал
руку, мокрый снег лепил в лицо. Старый прабабушкин дом встретил меня струйкой
серого дыма из трубы — Антон поддерживал огонь, как мог.
Внутри пахло теплом, подгорающим деревом и сыростью. Вера сидела у печки,
стараясь делать уроки при тусклом свете настольной лампы, подложив под себя
ноги.
Вдруг дверь в сени с грохотом распахнулась. Вошел Антон. Он тяжело дышал, его
лицо было багровым от холода и злости. Он швырнул свой школьный рюкзак в угол
прихожей с такой силой, что тот глухо ударился о сундук.
— Тоха, ты чего? — испуганно пискнула Вера, сжимая в руках ручку.
— Ничего! — огрызнулся сын. Он стащил свои старые зимние ботинки. На его серых
шерстяных носках расплывались огромные мокрые пятна — подошва обуви окончательно
лопнула, пропуская ледяную кашу. — Всё просто отлично! Пацаны в школе ржут,
спрашивают, почему «сын лукового короля» ходит в рваных ботинках и живет на
помойке!
Он резко повернулся ко мне. Его подростковый голос сорвался на хриплый, злой
фальцет.
— Мам, почему мы должны здесь жить?! Почему мы должны замерзать в этой развалюхе
и питаться макаронами, пока у отца огромный теплый дом, мой компьютер и
приставка?! Ну гульнул он, ну и что?! Все мужики гуляют! Почему нельзя было
просто промолчать, как все нормальные женщины делают?! Из-за твоей гордости мы
теперь нищие!
Его слова ударили меня прямо в сердце, заставив на мгновение задохнуться от
боли. Я стояла посреди кухни, сжимая в руках пакет с макаронами и хлебом, и
смотрела на своего сына. Он был напуган. Ему было стыдно перед сверстниками, ему
не хватало привычного комфорта, тепла и сытой жизни. И всю свою подростковую
обиду и беспомощность он сейчас выплескивал на меня — потому что я была рядом, а
отец был далеко, за кирпичными стенами своего сытого благополучия.
— Антон… — тихо сказала я, делая шаг к нему. — Посмотри на меня. Дело не в моей
гордости. Дело в человеческом достоинстве. Если бы я осталась там, я бы
перестала быть человеком. Я бы стала вещью, которую твой отец может топтать, как
ему вздумается. Ты хочешь, чтобы у тебя была такая мать?
— Мне плевать на достоинство! — выкрикнул он, и на его глазах заблестели злые,
горькие слезы. — Я просто хочу нормально жить! Хочу ходить в сухой обуви! Хочу,
чтобы надо мной не смеялись в школе! Ты всё разрушила, мам! Всё!
Он развернулся, бросился в свою крошечную комнатку за перегородкой и с силой
захлопнул за собой хлипкую фанерную дверь. Вера тихо заплакала, уткнувшись лицом
в своего плюшевого мишку.
Я медленно опустилась на стул у стола. Руки мои дрожали. Сила, которая держала
меня все эти дни, на мгновение оставила меня, уступив место тяжелому, удушливому
отчаянию. Прав ли был Макар? Действительно ли я обрекла своих детей на нищету
ради собственного эгоизма?
В дверь тихо, без стука вошла баба Агафья. Она несла в руках глиняную миску,
прикрытую чистым полотенцем, от которой шел пар — вареный картофель в мундире.
Агафья молча прошла к столу, поставила миску, присела на соседний стул и
положила свою сухую, мозолистую ладонь на мою дрожащую руку.
— Слышала я, как парень кричал, Дмитриевна, — тихо произнесла она. Ее светлые
глаза смотрели на меня с бесконечной, материнской теплотой. — Не держи на него
зла. Он мальчишка еще, глупый, жизни не видел. Ему перед пацанами стыдно, у них
же в этом возрасте стайные законы. Мужчиной себя почувствовать хочет, а условий
нет.
