Федор медленно вытащил руку из кармана, аккуратно отодвинул Макара с прохода и
шагнул в прихожую к моему старинному дубовому комоду.
— Мы с тобой, Макар, с первого класса дружим, — тихо, не оборачиваясь, произнес
Федор. — И я тебя как облупленного знаю. Но то, что ты сотворил… то, как ты с
Лизой поступил ради этой городской вертихвостки — это не по-мужски. Это подло,
Макар. Ты с ума сошел от своих легких денег. Мне стыдно за тебя.
Макар замер, хпая ртом воздух, словно ему не хватало кислорода. Предательство
друга, который всегда был для него авторитетом, ударило его сильнее, чем мой
уход.
— Да как ты смеешь… — прошипел он. — В моем доме…
— Всё, Макар, потише, — Федор легко, одним движением своих сильных рук приподнял
тяжелый дубовый комод. — Антоша, бери сумки, понесли в кузов. Вера, иди в
кабину, там тепло, я печку включил.
Погрузка заняла не больше двадцати минут. Федор и Антон быстро и аккуратно
уложили коробки с книгами, комод, наши сумки с вещами в кузов «ГАЗели», надежно
увязав всё брезентом от сырости. Макар стоял на крыльце, обхватив себя руками за
плечи. Его самодовольная ухмылка давно исчезла, уступив место растерянности и
злобе. Он выглядел одиноким и жалким на фоне своего огромного, теперь наполовину
пустого дома.
Я подошла к машине последней. Поправила платок, повернулась к дому и посмотрела
на Макара.
— Ключи от амбулатории у меня с собой, — спокойно сказала я. — Документы по
твоей отгрузке на завтра я оставила на столе в конторке. Всё заполнено
правильно. Дальше справляйся сам, Макар Егорович. Прощай.
Я повернулась, открыла пассажирскую дверь кабины и села рядом с Верой и Антоном.
Федор завел мотор, старая «ГАЗель» задрожала, выпуская клубы сизого дыма.
Макар сделал несколько шагов по мокрой грязи двора, его лицо снова перекосило от
злости. Он понял, что проиграл этот раунд. Что я действительно ухожу, забирая
детей и оставляя его одного. Его гордость требовала последнего, самого грязного
слова.
Он подбежал к забору, вцепился пальцами в деревянные штакетины и заорал во весь
голос, перекрывая рокот дизельного двигателя:
— Катись! Катись на все четыре стороны, гордячка хренова! Только помни — ты
нищая! У тебя ничего нет! Через неделю сама назад приползешь! Сама прибежишь на
коленях умолять, когда жрать детям будет нечего! Слышишь, Лиза?!
Приползешь!
Федор молча включил передачу, и машина медленно тронулась с места, разрезая
колесами глубокую осеннюю грязь. Голос Макара становился всё тише, пока
окончательно не потонул в шуме мотора и свисте ветра.
Я смотрела вперед, на размытую дорогу, которая вела нас на окраину села. Мои
пальцы крепко сжимали ладонь Веры.
«Приползешь…» — крутилось в моей голове.
Нет, Макар Егорович. Ползать я не умею. Я умею лечить, созидать и верить в
лучшее. А вот как ты справишься со своим «луковым бизнесом» без своего главного
мозга — мы посмотрим уже очень скоро. Наш обратный отсчет начался.
«ГАЗель» Федора тяжело перевалилась через последнюю глубокую колдобину и замерла
на самом краю села, у заброшенного пустыря, где дорога окончательно терялась в
густых зарослях сухого репейника.
Здесь, на отшибе Красного Яра, жизнь словно остановилась много лет назад.
Маленький бревенчатый дом моей покойной прабабушки стоял сиротливо, слегка
покосившись на правый бок, словно устав бороться с зимними ветрами. Серые от
времени бревна потемнели от сырости, ставни были плотно закрыты и забиты
крест-накрест потемневшими досками, а на тяжелой калитке висел массивный,
покрытый толстым слоем ржавчины навесной замок.
