Книга Не та жена. Новые ростки после измены, страница 64 – Аглая Северская

Он ушёл поздно.

В прихожей — пока надевал пальто — остановился. Обернулся к ней.

— Марина, — сказал он.

— Да.

Он смотрел на неё секунду. Потом сделал полшага — тот самый, последний. И она не отступила.

Он взял её лицо в ладони — осторожно, как берут что-то важное — и поцеловал её.

Не быстро. Не требовательно. Так как целуют когда долго ждали и наконец — можно.

Когда он отстранился — чуть — она открыла глаза.

Он смотрел на неё.

— Я давно хотел, — сказал он.

— Я знаю, — сказала она. — Я тоже.

Он ушёл. Марина стояла в прихожей — в тишине, в тепле, с этим прикосновением которое было таким лёгким и таким огромным одновременно.

Прошла к стеллажу.

Присела рядом с антуриумом. Цветок стоял — тёмно-бордовый, живой, свой. Рядом — новый горшок с землёй, куда завтра она посадит стрелицию.

Взяла телефон.

Написала Алексею: Дошли?

Дома, — написал он. Думаю о вас. Спокойной ночи, Марина.

Она смотрела на это и улыбалась — в темноте, одна, с антуриумом в трёх шагах.

Убрала телефон. Легла.

И уже на границе сна подумала: вот теперь всё по-настоящему началось.

Декабрь заканчивался.

Марина замечала это по свету — он менялся незаметно, день за днём, и вдруг однажды утром она поняла что окно дольше остаётся светлым чем неделю назад. Совсем чуть-чуть. Но заметно — если смотреть.

Она теперь умела смотреть.

Стояла у стеллажа с кружкой кофе — утро было тихим, снег за окном лежал нетронутым — и думала что вот так устроен декабрь. Самый тёмный месяц — и в нём же поворот. Точка после которой света становится больше.

Антуриум стоял в полном цвету — тёмно-бордовый, живой, свой. Рядом — стрелиция в маленьком горшке, только посаженная, ждущая своего часа под землёй.

В половине десятого написал Алексей.

Добрый день. Сегодня вечером свободны?

Свободна, — написала она.

Хочу приготовить ужин. У вас или у меня — как вам удобнее.

У вас, — написала она. Интересно посмотреть как вы живёте.

Хорошо. Предупреждаю — скромно.

Я не за интерьером, — написала она.

Знаю. В семь.

Она приехала без пяти семь. Он жил в сталинском доме на Фрунзенской — тёмно-красный кирпич, двор-колодец с одним старым деревом посередине.

Он открыл дверь сразу — в домашнем, тёмный свитер, тёмные джинсы. Другой — и одновременно такой же.

— Нашли легко? — спросил он.

— Легко, — сказала она. — Хороший дом.

— Я знаю, — сказал он просто. — Заходите.

Квартира была скромной — но не бедной: книги везде, много, на полках и стопками на полу, много закладок. Один большой стол у окна с лампой. Два кресла. Карта на стене в деревянной раме. Фотография на полке.

Пахло едой — сложно, тепло.

— Что вы готовите? — спросила она.

— Утка с апельсинами, — сказал он. — Долго, но надёжно. Рецепт бабушкин. Она была из Одессы.

Марина подошла к фотографии. Пожилая женщина — смеётся, голова чуть запрокинута.

— Бабушка? — спросила она.

Он появился в дверях кухни.

— Она, — сказал он. — Умерла три года назад. Девяносто один год.

— Она красивая.

— Она была очень живой, — сказал он. — До последнего. Это было её главное качество.

— Расскажите про неё, — сказала Марина.

— За столом, — сказал он. — Там лучше.

Ели долго. Утка была настоящей, сложной по вкусу.

Он рассказывал про Розу Марковну — негромко. Приехала в Ленинград в пятидесятых, одна, с одним чемоданом. Выучилась на врача. Вырастила сына одна. Никогда не жаловалась вслух.